ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Перед хозяйским сыном за многие годы проходит целая вереница поденщиков. Среди них бывают старики, которые жнут тщательно и неторопливо, жалуются на спину и рады, что им дают вдоволь кофе. Бывают и пожилые женщины. Они жнут еще тщательней, подбирают каждый колосок, они тоже медлительны, но на спину жалуются меньше, хотя и им тяжело работать нагнувшись. Обычно отец нанимал на уборку пожилых людей — тех, кого он знал еще в детстве, с кем учился в школе. Отец уважал старую дружбу. По вечерам они вспоминали школьные годы или службу в армии.

Но в нынешнем году отец нарушил это правило и нанял Хильд. Когда он сообщил нам об этом, мы удивились. Она жила здесь совсем недавно, мы ее и не знали. Отец же, напротив, иногда проезжал мимо их дома и встречал ее. Мы удивились, почему он нанял именно Хильд. И обрадовались. Все-таки веселей работать рядом с молодой девушкой, чем со стариками.

Мать ничего не сказала.

Хильд появилась утром, в час, когда приходят поденщики. На ней была обычная плохонькая одежда жницы. Тут-то я и обратил на нее внимание.

Когда она сидела за столом, Улав, мой брат, тоже обратил на нее внимание. Я уверен, что мы одновременно подумали об одном и том же.

— Милости просим, — приветливо сказала мать и протянула Хильд миску с едой.

Мать тоже обратила на нее внимание. Она пристально взглянула на девушку и приветливо протянула ей миску.

Мы наточили серпы и пошли в поле. Идти в тот день было легко. Легкими были облака и воздух. И вдруг я увидел, какая красивая у нас усадьба. Увидел именно в тот день. Все было гораздо красивей, чем раньше. И легче.

Впереди меня, подоткнув платье с одного бока, шла Хильд. На плече она несла жерди для сушки снопов. Мы тоже тащили жерди — относить их на поле входило в обязанности жнецов. Когда придет отец, жерди должны быть уже там. Хильд несла много жердей. Не долго думая, она схватила целую охапку — сильная, молодая.

И Улав нагрузил на себя столько, что я ахнул. В жизни не видал Улава с такой ношей.

— Ишь какие мы сегодня молодцы, — осмелился я съехидничать.

Он сделал вид, что не слышит. Просто взвалил на себя груду жердей и пошел впереди Хильд. Взрослый мужчина. Я приготовил язвительную усмешку на тот случай, если он оглянется. Но он не оглянулся.

Отец придет на поле потом, когда мы навяжем достаточно снопов. Пока что нас будет только трое. Я сразу увидел — ячмень желтый, зрелый, он удался на славу.

Мы начали жать. Со свежими силами работалось легко. И спина гнулась послушно. Но мы знали, что это ненадолго. Скоро нам станет тяжело.

Хильд…

Жала она ловко. И я как будто уже знал об этом. И о том, что она существует и придет к нам в усадьбу. Но все-таки не переставал удивляться.

Улав обернулся к ней.

— Наточить тебе серп? — спросил он.

— Если можно, — благодарно ответила она и пошла к нему со своим серпом.

Как это я сам не сообразил? Вполне мог бы сообразить. А теперь оставалось только смотреть со стороны. Улав точил долго. Точить он умел, а сейчас прямо-таки вкладывал в это дело всю душу. Улав был на год старше меня, он стал совершеннолетним еще в прошлом году, но ведь это еще не причина так себя вести! Я разозлился, забыл об осторожности и порезал палец. Нужно было завязать порез. Я мог попросить Хильд, и она сделала бы это, но, пустив в ход зубы, я справился сам.

До завтрака было еще далеко, когда Улав сказал:

— Давайте передохнем.

Хильд приветливо глянула на него.

Мы уселись на своих снопах. Вокруг, насколько хватал глаз, колыхался ячмень. Если сидеть тихо, можно было услышать, как шуршат колосья.

Улав начал что-то напевать. У него хороший голос, он часто поет, когда мы бываем одни в лесу или где-нибудь еще. Там он поет громко, не стесняясь. Сейчас он пел еле слышно, словно сам того не замечая. Перестав, Улав спросил:

— Как серп, хорошо режет?

— Да, — ответила Хильд.

— Давай его сюда, я подточу.

— Пожалуйста, — благодарно, как и в первый раз, сказала она. Повернувшись, Хильд потянулась, чтобы передать Улаву серп.

Это движение по-новому показало, как она красиво сложена. Хорошо еще, что мне разрешалось хотя бы смотреть на нее.

Мы снова принялись жать — и жали до завтрака. На поле, на стерне, лежало уже множество снопов. Ячмень был желтый и зрелый. Мы пошли домой поесть и отдохнуть.

— Ну что? — спросил отец.

— Работа для тебя есть, можешь приходить, — ответил я. Мать еще раз оглядела Хильд.

Снова мы жали, изнывая от зноя, до самого обеда. Работать в наклон было уже трудно. Спина напоминала о себе, и устали ноги.

Отец тоже пришел на поле, поставил первые жерди. И веером раскрывались на них снопы, обращенные к солнцу.

Прямо передо мной жала Хильд. Я видел пот, выступивший у нее на лице, видел ее горячую шею, покрытую словно капельками росы. Как ей жарко, думал я, как хочется ей прохлады, как мечтает она окунуться в речную заводь. Спина у нее устала, и красивые руки под рукавами платья устали. Когда она наклонялась, я услышал короткий вздох. Этот тихий вздох не предназначался ни для чьих ушей, но я уловил его, и мне показалось, что на всем свете нет ничего милее.

— Как дела, Хильд? — раздалось позади меня.

Отец стоял с ломом в руках, собираясь воткнуть еще одну жердь. Отец был высокий, седой, крепкий.

— Да ничего, — спокойно ответила она.

— Ну что же, можно пойти пообедать, — продолжал он.

Как только отец заговорил, я отвернулся. И зло уставился в пространство, как будто что-то там видел.

— А чисто ты жнешь, Хильд, колосков за тобой не остается, — заметил отец.

Она была так молода, что покраснела от похвалы хозяина. Доверчиво улыбнулась ему и стала еще красивее.

Мы с Улавом переглянулись. Конечно, после нас остается порядочно колосков, ведь мы торопимся и жнем как одержимые и у нас нет времени их подбирать. На миг мы забыли свою вражду из-за девушки и объединились против отца и этой Хильд, заработавшей похвалу за наш счет.

— Будем подбирать колоски, так никогда не разделаемся с жатвой, — сказали мы с Улавом.

— А я вижу, что можно жать и быстро и чисто, — отозвался отец.

Домой мы с братом шли рядом, усталые и злые.

Весь послеобеденный отдых Хильд просидела на кухне. Мы с братом улеглись в тени на воздухе. К жатве солнце всегда распаляется и печет в полную силу. И только в жатву воздух бывает так неподвижен. Но в тени хорошо. От колючего жабрея руки у всех были в красных точках.

Через открытую дверь доносился смех Хильд. Она разговаривала с матерью, которая мыла посуду, и с отцом, курившим, лежа на лавке. Хорошо, что она смеялась, разговаривая с ними, так и должно было быть. Я почувствовал, что мы с Улавом опять отдаляемся друг от друга.

Мы пошли точить серпы. Точило тоже стояло в тени. Но потом нам пришлось выйти на жаркое солнце. Мы должны были работать до вечера — Хильд, Улав и я. Отец пока остался дома. Мы с братом несли жердье. Хильд тоже взяла было охапку, но Улав быстро вмешался.

— Ступай налегке, Хильд. — Он в первый раз назвал ее по имени. — Видишь, мы взяли сколько нужно.

— Хорошо, — ответила она.

Улав пошел рядом с ней со своим грузом. Я плелся далеко позади, будто так и полагалось.

Хуже нет работать после обеда. Время тянется особенно медленно. Это мы уже знали по опыту многих лет. Мы с братом и Хильд выросли в разных краях, но послеобеденная жатва везде одинаково тяжела. Мы жали не разгибаясь. Спина давала себя знать. Первый и второй день — самые трудные. Потом привыкаешь, мышцы приспосабливаются.

Мы продвигались по полю наискосок. Улав по-прежнему шел первым. За ним шла Хильд и, наконец, я. Время от времени Улав распрямлялся и смотрел назад. Он косился и на меня, я отвечал ему злым взглядом. Между нами, наклонясь, жала Хильд. Каждому из нас хотелось, чтобы она была его девушкой. Ни у него, ни у меня никогда еще не было девушки, а теперь она должна появиться — у одного из нас. Иногда наши взгляды встречались над головой Хильд, мы радовались красивой девушке, работавшей рядом с нами, и смотрели дружелюбно и открыто. Потом, все вспомнив, злобно сверлили друг друга глазами и опять наклонялись к земле.

80
{"b":"575110","o":1}