ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Неожиданно она обернулась к Турвильду.

— Ты видишь хлеб, малый? — сурово спросила она.

Эта суровость не задела Турвильда. Кристи могла и не напоминать. Он и сам не сводил глаз с полей, завороженный этой картиной. С каждым годом хлеб на полях внушал ему все большее уважение.

— Вижу, не слепой, — будто бы равнодушно ответил он. Лица Гунхильд и Кристи выразили недоверие. Затем взгляды их снова обратились вниз, на поля. Сухожней принес запах соломы. Там, внизу, словно лес, высились сушила со снопами. Хлеб. Его взрастили люди и времена года.

— Пора идти, — сказал Турвильд. — Хватит, отдохнули.

— Отдохнули? — сердито переспросили они. — Ты это о ком? Нам отдыхать ни к чему.

— Да будет вам, — сказал Турвильд и зашагал дальше. Начался лес. Они шли молча. Гунхильд и Кристи уже давно наговорились друг с другом, они всю жизнь прожили в одной усадьбе. А Турвильд что, он им не товарищ. Вот они все и молчали.

Лес перешел в исхлестанную ветрами пустошь. Вдоль дороги тянулись болотные топи. Виднелась редкая белоголовая пушица. Кое-где попадались могучие корявые сосны. Обезглавленные, с обломанными ветвями и ободранной корой, эти дуплистые великаны упрямо вздымались ввысь. На их замшелых нежно-серых стволах застыла смола. Древние деревья, упавшие па землю, затянуло вереском и травой.

Пройдя полпути, Кристи сказала:

— Помоги, боже, одолеть эту дорогу!

Сидели бы дома, старые вы развалины, хотелось ответить Турвильду, но с Гунхильд и Кристи так разговаривать не полагалось.

Они присели на обочину. Трава была уже блеклая, осенняя. Дорога совсем заросла, чернели лишь глубокие колеи.

Турвильд размышлял про себя, как ему быть, если Гунхильд и Кристи в самом деле понадобится его помощь, вдруг они вконец ослабеют и не смогут идти дальше. Он вздрогнул, поймав на себе их взгляды. Неужто они угадали его мысли? Старухи поднялись и снова пустились в путь. Они явно были обижены. Турвильд не мог взять в толк, что он такого сделал. Больше они уже не останавливались, пока не дошли до самой усадьбы.

— Добрый день.

Их встретили приветливо, как и подобает встречать гостей. Поскорей усадили за стол.

Здесь тоже па всех полях сушились снопы. Гостьи видели их из окна. Но в этой округе жатва прошла позже.

— У нас хлеб еще сырой, — сказал хозяин усадьбы.

— А мы уж сегодня чуть было не начали свозить, — сказала Гунхильд.

— Так вы и жали раньше нас, — заметил хозяин.

— Раньше, — согласилась Гунхильд, — у нас все раньше — и лето, и осень.

Она там родилась и потому могла так говорить.

На столе появился теплый хлеб. Все его ели с наслаждением. Непослушные пальцы Гунхильд и Кристи крепко держали ломти. Что может быть дороже хлеба? Иные целуют его, прежде чем откусить.

После полудня небесное колесо потеряло свой ослепительный блеск. Теперь на него можно было смотреть не щурясь, что-то изменилось. В воздухе появилась мгла. На небе еще не было ни облачка, но огромное солнце уже утратило свою силу, оно затянулось пеленой и перестало греть.

В комнату вошел один из обитателей усадьбы.

— Что-то небо затянуло…

Сказал вроде бы ни к чему. Просто ему было неловко молча зайти в комнату.

Гунхильд и Кристи чинно сидели и отвечали на вопросы, здесь все было чужое.

Они походили на диковинных птиц, случайно залетевших в дом. Даже здесь, у родственников, они держались сурово. Что им здесь понадобилось? Верно, хотели разведать, как обстоят дела в этой усадьбе. Вот и разведали.

Сегодня Гунхильд и Кристи показались Турвильду новыми, особенными. Он и сам не понимал почему. Была какая-то неуловимая связь между ними, и беспощадными временами года, и спелыми колосьями на светлых стеблях, и колючей стерней, которая царапает в кровь босые ноги. И этим благоуханным хлебом, что ставят на стол, дабы поддержать в людях жизнь. Турвильд видел их худые шеи, торчащие из воротников черных кофт. Видел их острые, выпирающие из-под одежды лопатки. Больше он никогда не назовет Гунхильд и Кристи старыми развалинами.

Вошел еще кто-то.

— Как скоро небо-то затягивает, — сообщил он. — Не иначе к дождю.

Гунхильд и Кристи вздрогнули при этих словах.

— А как же хлеб?

И они заметались по комнате, собирая свои вещи.

— Куда вы? — спросил хозяин усадьбы, с которым они так сурово разговаривали весь день.

— Да ведь у нас-то хлеб уже сухой, — отвечали они. Хозяин неосторожно заметил, что хлеб с поля свезут и без них, куда, мол, им, в их-то годы… Лучше бы он промолчал, прощание вышло холодным. Хозяин глянул на Турвильда, словно хотел сказать, что он их не задерживает.

Небесное колесо почти скрылось, повеяло сыростью. Они поспешили домой.

Но долго идти быстрым шагом им было не под силу, примерно на полпути Кристи опустилась на камень.

— Устала?

— Да нет, сейчас пойдем, вот посижу малость…

Турвильд и Гунхильд сели по обе стороны от нее. Кристи было стыдно. Старики сами должны знать, что им под силу, а что нет. Гунхильд сидела с важным видом — уж она-то не просчитается.

Солнце затянулось тучами. Все посерело. Корявые сосны, пушица и болотные топи впитывали в себя влажный воздух. Еще было сухо, еще не упало ни капли дождя, пи росинки, но все вокруг уже говорило о непогоде. И, впитывая сырой воздух, растения либо раскрывались навстречу дождю, либо, наоборот, сжимались, чтобы уберечься от влаги, — кто как устроен.

Суровые, почти исступленные лица Гунхильд и Кристи были упрямо обращены в сторону дома. О чем думали эти старухи? Пусть они знали, что дома полно народу и лошадей, что хлеб наверняка уже свозят под крышу. Пусть. Они сами должны быть сейчас там, вместе со всеми.

— Надо идти. — Кристи поднялась, и они вновь поплелись по дороге. Старухи старались шагать пошире. Вернее, им так казалось. Турвильд шел как ни в чем не бывало, ему было все равно, как и сколько идти, но Гунхильд и Кристи выбивались из последних сил, смотреть на них было невмоготу.

— Наши-то небось уже возят, — безжалостно бросил он им прямо в лицо.

Старухи с презрением глянули на него и промолчали. Они так давно жили сменой времен года и работой, сменявшейся вместе с ними, что не могли и помыслить, как на усадьбе управятся без них. Нет, без них все пойдет прахом.

Гунхильд тяжело опустилась па камень.

— Теперь, пожалуй, я…

— Пить хочешь? — засуетился Турвильд.

Они принесли ей воды. Сидеть пришлось долго, хотя их и точило нетерпение. Здесь небо надвинулось на землю и сулило дождь, а дома из сухих колосьев того и гляди посыплется зерно. Уже утром впору было его убирать, вот сейчас они это поняли. Теперь, верно, и дома это поняли, да схватились возить, а они застряли тут и не могут двинуться с места.

— Немощен человек… — в досаде на свою беспомощность, горько сказала Гунхильд.

Старухи с трудом поднимаются и еле-еле бредут дальше. Силы их ушли на первую половину пути. А ведь им кажется, что они идут быстро. Домой, домой! — только выше головы не прыгнешь. Они не видят себя со стороны, не видят свои жалкие, изможденные фигуры. На их замкнутых упрямых лицах написано только стремление домой.

Турвильд, как мог, помогал им. Вскоре старухи, ослабев, тяжело повисли на нем. Даже не спросив позволения. Домой, домой! Турвильд понял, что долго тащить их ему не под силу.

— Да вы что, в конце-то концов! — разозлился он и стряхнул их с себя. А у самого внутри пробежал холодок от собственной дерзости.

Гунхильд и Кристи молчали.

— Сами видите, засветло нам домой все равно не поспеть.

— Ты прав, — покорно согласились старухи. Они опять остановились, хотя так спешили. Тощие, жалкие старые девы.

Турвильд сел прямо на землю, он сидел, словно отдыхал после тяжелой ноши: прикрыв глаза и судорожно ловя ртом воздух.

Вечерело. Кто бы подумал, что они будут тащиться так долго. Небо, как и прежде, было затянуто мглой. Однако дождь не начинался.

83
{"b":"575110","o":1}