ЛитМир - Электронная Библиотека

По ходу трудового процесса, незаметно для коллег-каменщиков, я переворачивал эти слова, переиначивал, выбрасывал из головы к чёртовой матери, или чертям собачьим, но самые упорные возвращались вновь.

Тогда оставалось последнее средство – перенести слова на бумагу и забыть.

( … за шесть лет таких незваных проходимцев собралось штук 30, на двух языках, потому что каждый приходил на каком ему вздумается.

Среди них были чисто графические, срисованные с натуры, типа, «яблоко неба пронзённое шпагой луча», были и звукоподражательные – «каркаломна баркарола», философские, как про съеденного Бога, и просто ритмо-шагательные «ах, о чём мы хохочем» …)

Одно из первых я показал Ире и она сразу встрепенулась – кто это та мадонна в телогрейке?

А мне откуда знать – случайно увидел в очереди на обед в рабочей столовой.

Про стихи на «На музыку В. Косма» она ничего не спросила: сразу видно, что про неё.

А когда она сказала, что ей сказали, что это неплохое стихотворение, то я перестал ей показывать.

Наверное, из ревности к неизвестному кому-то, кому она их дала на оценку.

Когда я прочитал своему брату Саше «Интервью скифа…», его реакция была мгновенной:

– Я тебя заложу!

( … если на твоё стихотворение сразу выныривает мысль про КГБ, то это хорошая публицистика …)

Плотнику Ивану почему-то понравилась строка про капусту на жале ножа.

Полгода спустя он попросил ещё раз про капусту.

Не знаю, что он в ней нашёл.

Случалось, что до конца обеденного перерыва ещё минут пять есть, а делать нечего, тогда в вагончике женщины-каменщицы просили прочитать чего-нибудь новенькое, а потом Гриня кричал:

– Серёга! Коней огнём не подковывают, для этого подковы есть! Мерин ты перéрваный!

Он вырос в селе Красное на батуринском шоссе и сызмальства разбирался в таких вещах.

Когда количество стихов перевалило за 20, то у меня качественно поменялось отношение к ним.

Чего будут валяться? Жалко же.

И я начал рассылать их в редакции журналов и книжных издательств. Как Мартин Иден из одноимённого романа Джека Лондона.

И они возвращались ко мне, как и к нему, но с ответами на печатной машинке.

Ответы смахивали на один и тот же ответ напечатанный через лист копировальной бумаги: про несоответствие основной тематике их издания, про переполненный редакторский портфель и ни одного слова о самих стихах.

Рецензия Грини так и осталась непревзойдённой:

– Мерин ты перéрваный!

Правда, какой-то литсотрудник известил меня, что в подобном стиле писали в 30-е годы.

Может, он этим хотел указать на устарелость, а на самом деле осчастливил – у стихов есть стиль!

( … да ещё какой! В 30-е Союз Писателей ещё не успели выхолостить чистками и репрессиями, в те времена люди ещё писали, а не готовили материалы к преддверию съездов …)

Мне исподволь начало доходить, что для людей кормящихся на непыльной должности всякие там «шпаги в небе» нужны не больше, чем занозы в заднице.

Окончательным вразумлением послужил отзыв из журнала «Москва» на «усталую Аллу».

Сразу видно, что литсотрудник проявил серьёзный и вдумчивый подход при рассмотрении полученного стихотворения.

Одно из слов оказалось ему неизвестным и он даже посмотрел в словаре что оно значит.

Он забыл стереть в моём стихе свои карандашные пометки.

Слово «вожделенье» осталось подчёркнутым, а рядом добавлено его толкование – «похоть». Не знаю в каком словаре он это нашёл, но меня оно оскорбило.

Последний удар нанесла фамилия рецензента под его ответом – Пушкин!

Представив Пушкина заглядывающим в словарь на слово «вожделенье», я понял, что со стихами надо завязать и перестал задалбывать редакции своей простотой – дошло-таки, что никакой я не Мартин Иден, и фиг мне тут, а не Америка.

Сократились почтовые расходы на конверты и отправку заказных писем.

Хотя обходились они не слишком-то и дорого – копеек пятьдесят за штуку; две пачки «Беломора».

Лечение от иллюзий в Советском Союзе предоставлялось, фактически, бесплатно.

Летом ты опять приехала в Конотоп, но, конечно, уже без коляски.

Наша бригада строила тогда 50-квартирный рядом с Переездом и строповщица Катерина мне снизу покричала, что ко мне пришли.

Я спустился и вышел на тротуар за воротами.

Ты стояла рядом с Ирой, на ней был красный сарафан с белыми монгольскими узорами, а что на тебе я не помню. Зато помню как классно ты улыбалась.

Я осторожно опустил свою пластмассовую каску на твои светлые прямые волосы и она сползла тебе аж до носа, но не смогла погасить твою довольную улыбку.

Я помню эту улыбку из-под каски.

Потом вы ушли по тротуару, а я смотрел вслед и вместе со мной смотрели Катерина и Вера Шарапова, такие вдруг притихшие и погруснелые, потому что такая красота уходит – женщина в красном и ребёнок со светлыми прямыми волосами.

Тебе как раз исполнилось три года и я решил, что лучшим подарком на день рождения станет привычное лицо среди незнакомцев на Декабристов 13.

Я поехал в Нежин и, несмотря на своё косноязычие, сумел-таки упросить Тоню, чтоб отпустила со мной своего сына Игорька к тебе на день рождения, а Иван Алексеевич приедет на следующий день и увезёт его обратно.

Тоня очень смелая женщина – не побоялась моей репутации, вконец промокшей после Ромнов.

Электричка оказалась переполненной и мы с ним до самого Бахмача стояли в проходе.

Зато как вы потом обрадовались друг другу!

Столько визга!..

А на следующей неделе у меня начался отпуск и мы поехали на Сейм вчетвером – ты, Ира, я и Леночка. Мои родители взяли в Рембазе путёвку для нас в их лагерь отдыха.

Там на его территории между больших сосен стоят деревянные домики на четыре койки каждый и окна в них вкруговую, как на веранде.

Когда мы в первый раз вышли на пляж, там все обомлели – туда ещё ни разу не показывались статуи греческих богинь, да ещё с такой белоснежной кожей, как у Иры.

Ещё мы вчетвером ходили искать грибы в лесопосадке у хутора Таранский.

На полпути нам встретились пара лошадей, но испугалась только Ира – она их всегда боялась.

Лесопосадка состояла из тонкоствольных сосен стоящих параллельными рядами; длинные паутины, натянутые поперёк, делали их почти непроходимыми, но под хвоей попадались маслята.

Мы прочёсывали эти коридоры – туда и обратно.

Тебе захотелось пить и я попросил Леночку отвести тебя в лагерь – там всего метров триста по широкой тропе, потому что ужасно хотел Иру.

Ты долго не соглашалась, но, наконец, пошла, а через минуту в конце соснового коридора раздался твой рёв и Леночка объяснила, что ты совсем не слушаешься, хотя лошадей давно нет.

Вечером был сильный дождь с грозой, но ты не боялась, а наоборот хохотала, потому что я лежал на койке и ты топталась у меня по животу.

Кому-то весело, а кому и больно – в три года ты была увесистым ребёнком, но Ира прикрикнула, чтобы терпел своё дитятко.

Я ещё немного потерпел, а потом еле-еле тебя уговорил, что хватит уже.

Это было хорошее лето.

В день отъездa ты опять сводила счёты с бельевой верёвкой, которой совсем не место от калитки до стойки крыльца.

Ты взяла швабру и начала стукать ею по полувысохшим простыням стирки.

Моя мать на тебя закричала и жутко потемнела лицом, но ты уже крепко стояла на ногах, только пришлось отнять у тебя швабру.

198
{"b":"575113","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ария для богов
Кремль 2222: Юг. Северо-Запад. Север
Пока смерть не обручит нас
Не кладите смартфон на стол
Вечный. Выживший с «Ермака»
Таинственный язык мёда
Тестостерон. Мужской гормон, о котором должна знать каждая женщина
Вход не с той стороны
Материнская любовь