ЛитМир - Электронная Библиотека

Мы проворачиваем на нём нашу вагонетку на 90 градусов и катим дальше по рельсам узкоколейки до нужной печи.

Самое трудное – сдвинуть вагонетку с места; тут приходится упираться рогом, а когда начнёт потихоньку двигаться, то всё – ты наша!

Перед жерлом печи – полка.

Прикрывая лицо от огненного жара в печи, Боря ставит на полку трубу-ролик, шириной в полметра.

На ролик мы взваливаем продолговатую лопату с приподнятыми бортиками, чтобы болванки не скатывались по сторонам.

Рукоять лопаты длиной метров пять. Она не из железа, а стальная, сечением шесть на четыре сантиметра.

Заканчивается рукоять поперечиной, за которую могут ухватить двое рабочих – по одному с каждой стороны от рукояти.

Но пока что лопату за поперечину удерживаю только я один, потому что Боря, уже здешним тельфером, перекладывает болванку из вагонетки в лопату, заслоняясь плечом от огня.

Он отгоняет тельфер обратно к вагонетке, подходит ко мне и мы ухватываем каждый свою половину поперечины.

– И!..

Мы толкаем лопату по ролику на три-четыре широких шага.

Потом надо синхронно подпрыгнуть и налечь на поперечину, чтобы упругая рукоять свибрировала и подбросила болванку с лопаты. И надо успеть отвернуть лицо от опаляющего жара раскалённой печи, где бушует огонь из форсунок.

Вот почему Боря работает в брезентовом фартуке кузнеца, а я дожигаю свой когда-то любимый красный свитер.

Защитно вскинув плечи, мы вытаскиваем лопату обратно на ролик и Боря идёт за следующей болванкой.

Туда-сюда… обратно…

А как оно приятно!..

Потом мы гоним порожнюю вагонетку за новой партией болванок.

В печи их тоже надо укладывать слоями и рядами, а начинать их поглубже, иначе не поместятся.

Чем больше загружено, тем короче пробежки с лопатой.

Я не сразу освоил синхронный прыжок и Боря крыл меня неслышным в грохоте и гуле матом.

Недолетевшая до нужного места болванка будет делать мозги при загрузке остальных.

Но навык гитариста помог мне уловить ритм.

Боря немногословен. У меня с вентилятором больше общения. Дуэтом.

Но однажды Боря прокричал мне в самое ухо:

– Сегодня сорок тонн загрузили!

Он улыбался.

Трудовая победа!

Фигня – пустые слова. Просто мы сделали это.

Работаем мы в две смены – во вторую и в третью, а в первую наши болванки достают из печей на наковальни.

А в день получки я глазам своим не поверил – у меня за месяц сто двадцать рублей!

«…на нижеоплачиваемую должность…»

– Ha-ha, Mr. Lebedev!

– Ha-ha, Mr. Heath!..

А кузнецам кассирка вообще по три нераспечатанные пачки выдавала! Три сотни, плюс там ещё рублями.

Да, Боря! Пить надо меньше.

Туда-сюда… обратно…

А как оно приятно!..

( … всегда проклинал, проклинаю и буду проклинать ту ночь, когда я испустил тот вопль тупого бурсака.

Слово – не воробей… Сказанного не воротишь …)

А Ольге хотелось чего-то ещё…

Один раз, когда я бросал болванки в её печь, она начала требовать:

– Скажи!.. что!.. ты сейчас!.. делаешь?..

– Я с тобой!.. занимаюсь!.. любовью!..

– Не так скажи!..

– Я!.. люблю!.. тебя!..

– Не!.. так!…

– А!.. как?..

– Сам!.. знаешь!..

И я начал выстанывать:

– Я!.. е!.. бу!.. те!.. бя!..

– А!..

– Я!.. те!.. бя!.. е!.. бу!..

– О!..

Тёмная кухня. Ребёнок спит. Что она ещё понимает…

В другой раз из темноты:

– Ударь меня!

– Ты что?

– Нет, ударь меня!

Заставила-таки, шлёпнул слегка по щеке.

– Не так! Ударь сильно!

Всё равно не отстанет. Ударил звучнее. Лежит, плачет.

– Ты что?

Плачет.

Пришлось утешать самым надёжным, по-моему, способом. И было хорошо.

Потом лежу думаю. Зачем ей это?

Пощёчина, как наказание за проступок?

Ничего такого за ней не знаю.

До меня? Без меня? Вместо?..

( … есть мысли, которые лучше не начинать думать, а если начал, то лучше уж не додумывать до конца …)

В конце мая истёк срок моего наказания и в тот же день я получил повестку явиться двадцать седьмого числа для призыва в армию.

И снова было застолье во дворе, потому что на Посёлке проводы в армию почти что свадьба.

Все пили, пели, только без «Орфеев» и моя мама носила вокруг стола Леночку в распашонке и простынке, и та хваталась крохотными пальчиками за ворот бабушкиного халата и удивлённо озиралась развесив розовые губки.

Наутро меня проводили до двухэтажного Дома глухонемых рядом с мостом в железнодорожной насыпи на проспекте Мира.

Там собралось много призывников в кепках и ещё больше провожающих.

Толик Архипенко всех заверял, что у меня всё будет хорошо. Ольга плакала.

Призывников посадили в два большие автобуса, те было тронулись, но выйдя на проспект снова остановились – кого-то не хватало.

Мы вышли на обочину.

Провожающие ломанулись через дорогу.

Ольга добежала первой.

Она целовала меня мягкими мокрыми губами и прижималась мягкой грудью без лифчика, под кофточкой в полоску с коротким рукавом, промокшей от её слёз.

Тут подвезли нехватку.

Нам опять сказали садиться в автобус.

Завёлся мотор.

Дверь захлопнулась и автобус уже окончательно, безостановочно и безвозвратно повёз туда, где армия сделает из меня настоящего мужчину и защитника родины.

~ ~ ~

 ~~~мои университеты (часть первая)

Отшлифуем плац ногами,

Он как новый заблестит

У солдат в груди широкой

Сердце бравое стучит…

(на муз. «Розпрягайте, хлопцi коней…»)

На сборно-распределительном пункте в Сумах я сделал последнюю попытку отвертеться от армии. На медосмотре сказал окулисту, что левым глазом вижу только две строки его таблицы, хотя на самом деле видел пять.

За это меня признали годным к нестроевой службе в строительных войсках.

Спустя двое суток кантования на голых нарах сборно-распределительных пунктов и столь же жёстких полках в вагонах для призывников, я стоял на перроне вокзала города Ставрополь в одной туфле.

В отличие от Персея, на второй ноге у меня был носок.

А что поделаешь? Рано утром, при команде покинуть вагон я обыскал не только то плацкартное купе, в котором спал на голой полке, но и соседние.

Второй туфли нигде не оказалось.

У меня постепенно зарождалось подозрение, что пропажа – дело рук Валика Назаренко из Кролевца.

97
{"b":"575113","o":1}