ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Почесал Дивьян голову, улыбнулся чему-то – может быть, солнцу, яркому и по-весеннему радостному, может, пронзительно синему небу с белыми облаками, а может, и укутанным сверкающим снегом деревьям, красивым, словно в тех дивных сказках, что рассказывала ему мать, когда еще была жива. Так, неизвестно чему улыбаясь, и стоял отрок на пологой вершине холма, залитой блестящим солнечным золотом, смотрел в даль, на ближний лес, зеленый и снежный, на темно-голубой – дальний, на небо – высокое, синее, на облака, похожие на волшебные горы. Стоял так, смотрел… И вдруг, в который раз уже, озаботился чем-то, словно что-то было не совсем в порядке, словно не хватало чего-то… Лыжи? Вот они. За плечами – котомка, лук, колчан на десяток стрел, на поясе нож. Теплая куртка из медвежьей шкуры, штаны, на ногах – лосиные постолы с обмотками из толстой шерсти. Все вроде на месте… Добыча? Так зайца же упустил, а до глухаря еще топать и топать. Главное, не забыть бы… Не забыть бы… Шапка! Дивьян схватился за голову. Ну, конечно же, там, в овраге, и потерял, где ж еще-то? Хорошая шапка, круглая, теплая, из бобровых шкур. Негоже такую шапку в лесу оставлять, хоть и тепло вроде б. Делать нечего – неохота, а все ж возвернуться придется. Как же без шапки-то? Вдруг да вернутся морозы, да и вообще…

Так вот, пока за шапкой ходил, пока с силками возился, потом еще заяц на пути встретился, уж его-то враз поразил стрелою – и провозился Дивьян почти до вечера. Когда завиднелось по левую руку небольшое лесное озерко – не то чтоб уже стемнело, однако и не день уже был: и солнце не так глаза слепило, и тени стали длиннее, и в небе облаков поприбавилось. Да и воздух вокруг словно бы стал гуще, синее. Однако недолго и до дома осталось. Вон оно, озерко – малое, лесное, а впереди – озеро чуть побольше, длинное, а за ним, за холмом – тоже уже виднеется! – озеро большое, глубокое, там такие щуки водятся – с человеческий рост. Сам-то Дивьян таких не видал, но старик Конди рассказывал. Врал, наверное. А может, и не врал – озеро-то глубоким было, мало ли, кто там у самого дна водится? Вот меж теми озерами, большим и длинным, на склоне холма, пряталась за лесочком усадьба. Поди, разложили уже очаг, пекут на угольях рыбу – старик собирался сегодня к проруби с малыми. Уж всяко, поймал что-нибудь, рыбы во всех трех озерах – что травы летом. Лещ, форель, щука. Щука, правда, Дивьяну не нравилась – костиста уж больно, как и окунь. То ли дело форель – но та не в озерах, больше в ручьях да мелких речках водится…

Почувствовав, как собирается во рту слюна, отрок прибавил шагу. Можно было б, конечно, перекусить вяленым лосиным мясом да черствой лепешкой – да к чему? Когда – чуть ходу – и вот она, белорыбица, ешь – не хочу!

Вот уже и затерялось за холмом малое озерко, лыжня круто пошла вниз – тянулась дальше через длинное озеро. Вон и мостки уж видать, и проруби… Там, за зарослями ольхи, и усадьба, с озера не видать, низко. А дым должен уже быть виден… Да и рыбой что-то не пахнет, и собаки не бегут, не лают, встречая, радостно…

Чувствуя смутную тревогу, Дивьян снял лыжи и быстро побежал вверх по расхоженной тропе. Вот и ольха, заснеженная, густая, за ней уже виден и дом, окруженный посеревшим от времени частоколом. Распахнутые ворота – как же, ждут, наверное, – вот только где собаки? А может, старик на ближнюю охоту пошел? Тогда ясно – прихватил собак с собою, то-то ему, Дивьяну, не разрешил взять… Леший вас всех задери!

Споткнувшись о брошенную кадку, отрок полетел лицом в снег. Вылившаяся из кадки вода уже подмерзла – как раз на этом льду он и поскользнулся у самых ворот, вот смеху-то сейчас будет… Дивьян поспешно поднялся на ноги, стряхнул снег и, подобрав выпавшие лыжи, вошел во двор… И замер там, прямо в воротах, не в силах еще осмыслить увиденное!

Прямо на него, страшно и строго, смотрели головы малых – Калива и Малга. Одинаковые, круглые, светлоглазые. Именно – головы… Отрезанные от туловищ и насаженные на воткнутые в снег шесты. Тела валялись в сугробе рядом… рядом со старым Конди. Голова старика была пробита, черная кровь уже запеклась на снегу, а широко раскрытые глаза смотрели в небо. Тут же, напротив Конди, валялись и проткнутые стрелами собаки. Так вот почему не лаяли… Холодея от ужаса, Дивьян вошел в дом, чуть не споткнувшись о распластанный на пороге труп старухи Вазг. Было уже темно, и отрок от углей в очаге возжег светец… И вскрикнул, увидев сестер, пришпиленных к стенам узкими кривыми ножами! Двоих – Вайсу с Либедзой. У каждой под обнаженной грудью запеклась кровь. Там, где сердце. Младшая из сестер, Шуйга, обнаженная, лежала в углу на спине, на ворохе сорванной с нее же одежды, густо пропитавшейся кровью. Горло девушки было перерезано от уха до уха. Густой пряно-сладковатый запах стоял в доме, запах крови и смерти.

«Колбеги…» – молнией пронеслось в голове Дивьяна, и ноги его перестали держать тело…

Совсем рядом, в лесу, послышался тоскливый вой волка.

– Успеем до темноты? – придержав коня, молодой варяг в богатом темно-голубом плаще нетерпеливо обернулся к развалившемуся в низких санях погонщику – худющему простоватому парню, длинному, словно жердь, оттого и прозвище – Жердяй.

– Должны успеть. – Жердяй быстро подобрался и, подгоняя лошадь, чмокнул губами. – Недалеко уж.

Пожав плечами, варяг погнал коня вперед, где, у запорошенной глубоким снегом излучины, дожидались его всадники в кольчугах и с копьями. Дружина…

– Где заночуем, ярл? – Один из воинов – светлоглазый, с небольшой бородкой, щегольски заплетенной в косички, – выехал навстречу предводителю. – Я предлагаю в лесу. Говорят, здесь видели кюльфингов.

– Кюльфингов? – Ярл усмехнулся. – И кто ж тебе об этом сказал, уважаемый Снорри? Не Жердяй ли? Слышал, вы вчера долго о чем-то шептались у костра.

– Жердяй рассказывал о местных колдунах, – заметно смутился Снорри. – Думаю, что тут все волки – оборотни. Слышишь, как воют?

Ярл покачал головой, остановился рядом с дружиной, ожидая, когда по замерзшей реке подтянется обоз – десяток саней, запряженных крепкими низкорослыми лошадками. Кто-то из дружинников заметил, что о кюльфингах лучше спросить знающего мужика Трофима Онучу, что, как самый опытный и бедовый, ехал в последних санях.

– Колбеги? – переспросил он, придержав лошадь. Плотненький, крепко сбитый, в плаще из волчьей шкуры, Трофим напоминал небольшой стожок сена. Голени его были смешно перевязаны двойными обмотками-онучами, отчего Трофим и получил свое прозвище.

– Бывали тут и они. – Он махнул рукой и зашевелил губами, что-то подсчитывая. – Года три прошло с последнего раза. Ну, о том старый Конди лучше расскажет, у него от колбегов все сыновья полегли… Эй, Жердяй! – Трофим Онуча вдруг замахал руками. – Сворачивай, сворачивай! Куды ж тебя несет-то, жердину?!

– Что такое? – вскинул глаза ярл.

– Так вон, вон, повертка! – Трофим показал кнутом на пологий, поросший кустами мыс, блестевший в лучах заходящего солнца. – Узковата, правда, да зато прямиком к усадьбе. К ночи будем.

Ярл задумчиво поскреб бородку. Не очень-то хотелось ему тащиться лесом, куда лучше по реке – и широко, и удобно, да и быстро – ни деревьев, ни кустов, ни бурелома – одна наезженная колея – своя же, тут, по Паше-реке, к Паш-озерскому погосту и ехали, утомились, в глубоком снегу путь пробивая, да вот зато теперь – в обрат – уж как хорошо! Удобная была дорога.

– А что, по реке никак нельзя попасть к этому Конди? – поинтересовался ярл.

Трофим Онуча кивнул:

– Можно. По Шуйге-реке до озера, а еще и до нее сколько… С полдня точно будет. А тут… Чтоб тебе, князь, понятней было – две ромейские мили.

– Всего-то? – удивился ярл. – Так чего ж тогда мы тут стоим? Сворачиваем.

Дорога стала трудней. Не шибко наезженная колея вилась меж лесистых холмов и урочищ, кое-где средь упавших деревьев был прорублен путь, в иных местах приходилось рубить самим – хорошо, мужиков в обозе хватало, а уж обращаться с топором да секирой – каждый был обучен. Уже заметно стемнело, и скрывшееся за черными деревьями солнце посылало прощальный привет тусклыми рубиновыми лучами.

2
{"b":"577","o":1}