ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Без значенья помолчим…»

Без значенья помолчим,
словно камень скинем с плеч —
ты, кручина, не кручинь,
ты, переча, не перечь.
Это мы на склоне дней,
словно миг один, одни —
ты, желанье, не жалей,
ты, сомненье, не сомни.

«Был воздух млад. Был молод…»

Был воздух млад. Был молод
удел наш. Словно дым
висел над нами город
огромный. И над ним
летали птицы áло,
лилово и пестро,
и каждая роняла
бескрылое перо.

«Кто к людям безоглядно…»

Кто к людям безоглядно
измлада был влеком,
кто собственные пятна
в них не искал тайком,
того предаст товарищ,
тот станет нелюдим
под старость, как пожарищ
охолонувший дым.

«Остается надеяться лишь…»

Остается надеяться лишь
на созвучий безлюдную тишь,
на деревья — дай Бог им ветвей —
на приземистость псковских церквей,
на печной изначальный огонь,
на друг друга родную ладонь
и на небо, где — с веком не в лад —
только птицы да звезды летят.

«Кровавая зелень…»

Кровавая зелень
осеннего дыма
и неба высокого
стог.
И то, что прекрасно,
то необратимо,
как зелени красный
листок.

Ноябрь

Пусты конурки дач.
Участки кривобоки.
Прозрачны сучья, сроки.
И воздух гол, бродяч —
в штакетниках густых,
заборных сетках. Это —
весь скрип калиток лета
на ржавых петлях стих.
Твоих пустот, зима,
уже пустуют знаки:
бездомные собаки,
безлюдные дома.
До срока, хоть сама
уже почти приспела,
сорокой черно-белой
прикинулась зима.
И стала настом слизь
ухабов, ям дорожных —
в нем свежезаморожен
антологичный лист.
Лес хвойным стал. И пуст
в его сырых отрогах
столбов четвероногих
высоковольтный путь.
Всё — в одиночку, врозь
и коль оттаял иней,
алеет на рябине
несклеванная гроздь.
Так в солнышке косом
ноябрьских дней бесславных
мы шли нарезать лапник
с моим живым отцом.

«В век аббревиатур…»

В век аббревиатур
объятия короче,
короче дни и ночи,
веревочка и шнур.
И над тобой, земля,
над прорвою финалов,
мы, как инициалов
сплетались вензеля.

«Трудолюбивых ангелов крыла…»

Трудолюбивых ангелов крыла
помяты и изгвазданы. Их лики
черны от копоти, как черные дела.
Отчетливей на черном пота блики.
Прозрачные эфирные тела
реальней плоти. Молодые длани
опутаны узлами синих вен.
Кистей суставы сбиты. И колен
бугры уродливы. А кудри слиплись. Тлен
уже коснулся душ бесплотной ткани.
В очах потухших — отблески геенн.

«Остались от восстаний…»

Остались от восстаний —
лишь лозунгов слога,
раскурки от воззваний
да митингов лузга.
Все в стоге, как иголки,
все неясны извне —
везде лежат осколки
лорнетов и пенсне.
И сам народ обратно
на Невском, на Тверской
присыпал крови пятна
подсолнечной лузгой.
Плевки да харки. Конский
навоз. Да сена клок.
И гильз тупые конусы
скатились в водосток.
Я на опилки хлеба,
безмозглый самогон
меняю перстень, либо
фамильный медальон.

«Нет, не стать мне конформистом…»

Нет, не стать мне конформистом,
дорогой товарищ.
Чистый, чтобы подкормиться,
звук не отоваришь.
Мне не петь в народном хоре
лихо, разудало:
«Во Содоме, во Гоморре
девица гуляла…»

При слиянье

«И в Зáпсковье — закат…»

И в Зáпсковье — закат.
И в Зáвеличье — вечер.
(Ко вéчере звонят
средь бела дня.)
Уже сошел народ
со службы — спины, плечи —
над ними восстает
оплот Кремля —
прозрачный силуэт
сих башен, стен высоких —
пройти его иль нет
насквозь? Гляди:
все по местам своим —
Никола со У сохи,
Василий, Михаил,
а впереди —
углы на склоне дня
Козьмы и Дамиана,
храм Богоявленья —
сей сколок лет,
и звонницы фасад
могуч. Хоть ночь, но рано:
и в Запсковье — закат,
и в Завеличье — свет.
12
{"b":"578833","o":1}