ЛитМир - Электронная Библиотека

Конечно, Матвеича сразу же не погонят, за второй раз… сильно «пожурят», а уж на третий — все сто, отправят!

Ладно, начало есть.

Они расцеловались как старинные друзья, и Казиев выставил на стол свои «дары».

Матвеич вроде бы поморщился, глянув на джин, и Казиев взял его со стола (знал, что делает!) и сунул в кейс.

— Ну чего уж, — как бы нехотя произнес Матвеич, — привез, так убирать не следует. Сам знаешь.

— Я подумал по стопарику с тоником — ничего. Ты как?.. — спросил Казиев именно о том.

— Завязал, — охотно поделился своей новостью Матвеич, — знаешь, там все-таки очень гнусно было! И я как-то потерял все, что имел. Видишь, каким стал? Ты-то — орел, хоть и больной.

— Да брось ты, Леник, какой я орел! Гнилой весь! Вон уж и кино перестал снимать. Тяжко. Начинаю и… Все. Чувствую, силенки-то кончаются… Так-то вот. Но не будем о грустном, а поговорим как старички на завалинке. Но ты — молоток! Как это получилось?.. Я ведь тебе звонил туда не раз…

— Не звонил ты, Тима, ни разу. Вот просьбу я твою письменную помню, насчет какой-никакой идейки? Что, совсем плохой стал?

Казиев готов был взорваться, но сдержался.

— Сказал же — болею, что ты не понимаешь? Диабет, артрит — колени так сводит, шагу ступить не могу. И сразу же мозги не в ту степь. Мысли о том, что скоро…

— Ладно тебе, Тим!

— Давай выпьем за нас, молодых, красивых, талантливых! Какими были когда-то! — предложил Казиев и они выпили.

Закусывая чесноком и нахваливая его, Казиев рассказал, как на него напали, как он еле выкарабкался и что после этого все болячки полезли наружу.

— А кто, как ты думаешь? — спросил захмелевший Леонид.

— Думаю, из-за Улитки. Я тебе такое расскажу… Давай еще за дружбу!

Они выпили за дружбу, и Матвеич тоже закусил чесночком.

Ангел никак не могла взять в толк, кто бы это мог быть в гостях у учителя? А что — гости, стало ясно. Слышалось чоканье рюмок, бульканье наливаемого напитка, мужские, возбужденные голоса…

Кто пришел ночью к учителю и поит его? Кто? Она стала элементарно подслушивать. А что делать? Она знала, что учитель дал зарок и потому его взяли на фильм… Кто же это пакостит?.. И услышала такой знакомый гортанный голос! Казиев! Но он же тяжело болен?! Болен он! Змей подколодный! Как хорошо, будто кто подсказал, что она поехала сюда.

Ангел распахнула дверь.

«Как? Откуда появился этот мерзкий трансвестит? — ужаснулся Казиев и быстро оглядел стол, — все прилично, отпито немного. Матвеич пьяненький, но не сильно… Какого ей здесь надо? Встречаются старые друзья…»

— О-о, вот моя лучшая любимая ученица! Познакомься, Тим! Ангел, это Тим Казиев!

— Знаю, — жестко бросила Ангел. — Сейчас два ночи, у вас полная бутылка джина. Хорошее начало для завтрашних съемок. Господин Казиев, забирайте все и уходите.

— Как? — закричал Казиев. — Ты, мой друг, позволяешь какой-то девчонке так себя вести в нашем присутствии?! Она гонит прочь твоего старинного товарища?

Леонид Матвеич смутился. Он понимал, что пить ему сейчас нельзя, но отказать, как всякий мягкотелый интеллигент, не мог. А сейчас уже хотелось выпить еще. И поговорить с Тимошей начистоту. И о его рассказе Ангелу! Матвеич этого не забыл! И забормотал:

— Ангел, миленькая, ну перестань! Сядь с нами, посиди, послушай, что вспоминают старики. Выпьем мы по чу-чуть и разбежимся через полчаса…

Но Ангел не смотрела на своего учителя. Она смотрела на Казиева. И под ее стреляющим взглядом тот стал собираться.

— Ладно, — сказал он угрожающе, — я уйду, но мне никто не запретит дружить с Леонидом, верно, Леонид?

— Конечно, конечно, Тимоша, — бормотал неловко Матвеич.

Ангел открыла входную дверь и стояла возле нее.

И Казиев, проклиная все, выкатился из номера.

Учитель покачал головой и хотел было что-то сказать, но Ангел опередила его, закрывая дверь на ключ и кладя ключ в карман:

— Завтра благодарить будете.

Старик, он же Степан Семенович, он же Андрей Андреевич, всю ночь жег в свой печурке папки и бумаги, которыми наполнен был его гардероб. Он аккуратно раздирал их на мелкие части и запихивал в печку со словами: «Вот еще одна история, которая уже никому не нужна. Может, и нужна, но столько с ней возни… И к лучшему ли? Не уверен».

Когда под утро последняя бумажка была сожжена, он отмыл руки от сажи, взял тоненькую пластиковую папку, вложил какие-то банковские документы, чье-то свидетельство о рождении и удочерении такого-то ребенка женского пола, пачку долларов, магнитную карту и сказал самому себе, что теперь его дела закончены.

Через час домишко заполыхал.

Было совсем раннее утро, и в этих пустынных переулках некому было обратить внимание на пожар в покосившейся хибаре.

А когда все-таки какой-то прохожий, решивший сократить путь к Садовому, увидев объятый пламенем домишко, вызвал пожарных, тем ничего не оставалось, как залить синеющие последним пламенем остатки, чтобы не перекинулось ненароком на бывшую фабричку каких-то аптечных препаратов.

Трупов, сказали пожарные, не было. Но лазать по обгорелым бревнам никому из них не захотелось, тем более что дом значился нежилым помещением.

Старик, он же Степан… и так далее, больше нигде не появился, хотя и был нужен.

Улита же, придя в свою квартиру, увидела на столе пластиковую папку с документами и деньгами и сидела надо всем этим долго, задумавшись…

Съемочные дни едва начались, а люди уже шли к Улите со всеми проблемами, как к царице-матушке, на поклон, тайную беседу или со срочным сообщением. Улита мечтала, когда же она оставит группу и уедет, улетит, умчится отсюда! Но этого, она понимала, не будет, пока не будет готов фильм, где она играет… саму себя.

И мечта — так и оставалась мечтой. Но мечта эта имела свой изъян. Ее родная мать, Дагмар.

Дагмар не раз, когда звонила Улите, а звонила она каждый день, спрашивала, когда, когда же она увидит свою дочь! Она так ждет ее! Ведь Дагмар стара, и она хочет успеть увидеть свое родное потерянное дитя! Но штука-то состояла в том, что «дитя» не сильно хотело увидеться с матушкой! Что почувствует к незнакомой пожилой даме сама Улита? Скорее всего, мало, что почувствует. Симпатию. А вдруг антипатию?.. Надо будет выражать бурные чувства, иначе обидишь даму, то есть в общем-то не какую-то «даму», а несчастную мать. На этой жалости и решила строить Улита-Соледад отношения с Дагмар.

Ну сами представьте: жили вы жили одной жизнью и дожили до, скажем, достаточных лет, и вдруг оказывается, что у вас совсем другая мать, и еще иностранка! И настанет у вас совсем иная жизнь. Что с вами будет? И надо разбираться в себе, за что, вообще, страшновато браться, — столько там понамешано.

Снимать сцену гибели героя и все испанские сцены они будут в Испании, а уж потом — отъезд в Россию, где играть будет она одна из их троицы: Макс, Алена, Улита. Они станут возникать лишь как бесплотные тени… А их истории с Максом вовсе не будет в фильме. Так она решила.

Дагмар ненавидит Мадрид из-за воспоминаний, сообщила она, никогда там не бывает, живет в Барселоне. Она сняла группе виллу на побережье. Улиту ждет хотя бы на один день. Бывают же у нее свободные дни? Бывают… Но не спешила дочь к матери.

Алена завела Улиту в просмотровую комнату, где было всегда темновато, и дрожащим голосом заявила, что она сниматься не будет.

Улита так и села на стул.

— Что такое, Алена? В чем дело? — спросила она строгим голосом. Последнее время это стал ее голос, потому что решать сложности можно не только твердым характером, но и наитвердейшим голосом.

Алена расплакалась и невразумительно стала говорить, что она не сможет сыграть такую роль, что всем просто показалось, что именно она — та красавица Дагмар, которую полюбил Рафаэль (теперь Эми и Федерико), и вообще…

— Что «вообще»? — еще строже спросила Улита, понимая, примерно, что такое это «вообще»…

45
{"b":"579116","o":1}