ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Пан Чечковский выпрямился во всей своей сухой, рыцарственной замкнутости и иссохлости чувств:

— Ваш брат вместе с толпой молодых жиденят, а их всегда было здесь много, и не только тут, на горе, их очень много набежало сюда со всей Польши, спасаясь от Гитлера... — Он вспомнил, что уже говорил об этом. — Так вот, они собрали какие-то тоже домашние ржавые браунинги и засели в тех зарослях на Замковой. Мой брат и панове, что с ним, как раз возвращались с позиций, что на въезде в город, — там танковые колонны, куда там с пистолетами! Они на велосипедах оторвались от русских танков, красные сразу начали грабить, им было некогда... Так вот на том самом мощеном пятачке господ польских патриотов и обстреляли из кустов, и три гранаты к ним полетело. Стрелять жиденята не умеют, но с такого расстояния, да неожиданно...

Янина давно поняла, что брат ее замешан в каких-то делах, которые очень не нравятся суровому, худому пану, но уже сумела в себе полностью перебороть чувство вины за него. Война есть война, и на чьей ты стороне — на стороне русских танков или польских велосипедов...

Пан Чечковский вдруг как-то размяк: эта история будто сидела в нем стержнем и своей нерассказанностью мучила, а теперь отпустила. Даже что-то вроде улыбочки появилось на его грубых губах.

— Русские танки ворочались в городе кое-как, это быдло в железе так и не могло разобраться, где тут что. Да и жадность — они прежде всего рвались в лавки: если ты не видал колбасы, то ты бежишь за колбасой. Пан Тименчик у себя в лавке, говорят, зарубил мясницким топориком троих красномордейцев, они стояли на четвереньках и глодали кости.

Янина кивала: ну, не знаю, может, и так, хотя...

Пан Чечковский встал и удовлетворенно сообщил, что за те три-четыре часа, что русские гусеницы добрались до Замковой горы, панове патриоты успели пройтись по хевирам жидовским и перин распустить достаточно, так что русское железо въезжало сюда по еврейскому пуху. И Маргулису, и прочим, и Вайсфельду только в подвалах и удалось отсидеться, времени выкурить не было. Красные пришли спасать жидов.

Он сел, на секунду закрыл глаза. Потом, уже без всякой аффектации, повторил историю про зятьев Вайсфельда, что пошли в комиссарчики, а другие зятья и другие двоюродные братья стали управляющими в пивоварнях и на фабриках, а гордые, честные господа Сикорские, Ромишевские и Чечковские поехали в Сибирь.

Янина понимала, что этот зажмурившийся, обессиленный, изнуренный пан говорит чистейшую правду, но ей было абсолютно наплевать на это. Она хотела знать, где Веник.

— Где он?

Глаза чуть приоткрылись, в них была теперь не мука и не ярость, — что-то похожее на злорадство. Или показалось?

— Тогда, в тридцать девятом, на бугре убили моего племянника Рафала. Я не хочу сказать, что убил именно ваш брат...

Но относишься ты ко мне так, как будто так оно и есть!

— Где Вениамин?

— При Польше была справедливость — вот чего вы все не хотите признать. Ты мог быть жидом, мог быть москалем, но ты мог торговать, ты жил под твердым законом. Пришли большевики, поставили над всеми жидов, те впились в глотку полякам, но пришли немцы, и теперь вообще ничего не понять.

— Я не могу больше... Где мой брат?

— Там же, где его лучший хозяин пан Вайсфельд, который никакой не пан. В Сопоцкине. Здесь у него все отобрали, и справедливо. Сикорский — старый, бездетный — отказался от своей броварни в нашу, Чечковских, пользу.

Сопоцкин совсем рядом, каких-нибудь тридцать верст. Янина вскочила. Но тут же пожалела об этом. Тридцать верст зимой... Один раз повезло, второй...

— Он хорошо там устроился. — пан Чечковский вдруг засмеялся, так же мелодично могла бы смеяться табуретка.

В голове Янины быстро выстраивалась вся картина. Ну, 1939 год, это ладно, в толпе приказчиков и родственников хозяина посидеть в кустах — она представила, как Веник со смехом рассказывает об этих «военных действиях» за семейным столом. Приехал бы, рассказал. Еще за два дня до первых бомбежек в 1941-м он рванул, наверняка по приказу хозяина, в Гродно. А после уж вместе с хозяином оказался в Сопоцкине. Увидимся, все расскажет. Только вот...

— Вас отвезут, пани. Или вы из мужицкой семьи, я не пойму?

— Моего отца, Витольда Ромуальдовича, все зовут пан Порхневич.

— Раз так...

— Вы сказали — отвезут?

Чечковский, улыбаясь, кивнул:

— Вдруг захотел оказать вам любезность. У меня ходит подвода туда за делом. Дед Хаврон вас и добросит.

Глава двадцать третья

Гродненская губерния, если посмотреть на нее с точки зрения населенности и применить банальное сравнение, напоминала собой слоеный пирог. В нижней части его, в многочисленных и не очень больших деревеньках, обитали белорусы. В местечках, этих странных полугородках, была смесь белорусского, польского и еврейского населения. В самом столичном городе края, в Гродно, евреи появились в конце двенадцатого века, о чем имелись в городском архиве бесспорные документы. Но даже те знатоки, которые держались на этот счет скептического мнения, не могли отрицать, что в веке четырнадцатом в Гародне уже имелись два явных доказательства полноценной еврейской жизни — синагога и свое кладбище. Как бы там ни было, к началу двадцатого века в Гродно жили примерно пятьдесят на пятьдесят поляки и евреи. Белорусы допускались в состав жителей только в виде прислуги или торгующей на базарах публики. Немного их больше стало, когда понадобился пролетариат на многочисленные кожевенные заводы, пивоварни, лесопильни, что стали плодиться в большом количестве в неманском левобережье напротив той самой Замковой горы, увенчанной замком Стефана Батория, в свое время довольно успешно воевавшего с самим Иваном Грозным.

Про замок и гору, разумеется, ходили и ходят полагающиеся легенды — о сокрытом где-то в недрах сокровище. Суровый пан Чечковский не только держал контору и склад у подножия горы, но и вел спорадические раскопки в память о трех курсах исторического факультета в Варшавском университете. Искал он, разумеется, не клад, а особый склеп, где, по преданию, была схоронена часть знамен последнего польского восстания. К ранней весне 1942 года вся недвижимость вокруг Замковой горы тихо оказалась в руках оставшихся после большевистского погрома и немецких чисток поляков. Им же по большей части принадлежали и промышленные постройки на левом берегу. Сказать, что там кипит работа, было бы преувеличением, но что-то делалось, скрипело. Также нельзя сказать, что на Замковой улице бурлит счастливая, полнокровная жизнь. Фабрики похожи на тени фабрик, польские насельники — скорее грустная пародия на польский межвоенный ренессанс.

По другую сторону Замковой горы располагалось одно из двух еврейских гетто. Первое — там, где дворжец колеёвы — вокзал.

Пан Чечковский действительно отправил своего возчика Хаврона на север, в местечко Сопоцкино, с заказанными двумя небольшими бочонками белого литовского пива. Выехали с нижней, левобережной стороны на рассвете, еще немецкие прожектора что-то бродили у моста. Двигались, сопровождаемые лаем собак в будках у многочисленных лабазов. Календарная зима уже закончилась, но снег еще лежал плотно, и сани Хаврона уверенно, почти бесшумно скользили по наезженному тракту, уворачиваясь от встречных немногочисленных немецких машин. Документы проверили только на выезде из города. На забившуюся под кожух Янину сонный немецкий стражник не обратил внимания. Край кожуха пах кислой и одновременно горелой шерстью, как будто владелец ночевал у костра. Янина слышала байки о том, что немцы на постах обнюхивают каждого проходящего именно на предмет этого партизанского запаха. Промаявшись полночи в холодной каморке, что рядом с пивным складом, она уснула, и ей что-то снилось.

Хаврон — какой-то особенно самодостаточный, аккуратно бородатый дедок с мелкой ухмылкой в глазах — устроился на своем месте во главе саней, как на преподавательской кафедре, и повел длинное, насмешливое повествование через плечо обо всем, что знал, обо всем, что было. Оглядываясь, он видел загадочно улыбающееся лицо девушки и ее закрытые глаза и пребывал в убеждении, что она слушает его внимательно и ей его рассказ нравится. Более того, он был уверен, что даже глаза у нее закрыты не полностью и она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век.

97
{"b":"579127","o":1}