ЛитМир - Электронная Библиотека

Межак только посмеивался, зажигая спичку.

— Ты не бойся, Берзинь, этой музыки, помалкивай. Перестанут — и тогда будет совсем хорошо.

Берзинь и не думал говорить, — при свете зажженной спички видно было, как он стоит с растерянной улыбкой на лице, ухватившись за спинку кровати. Много спичек тратить рассыльный не хотел. Чиркнул еще раз и показал на пустой угол у двери, щели в которой были законопачены тряпками. Теперь подошла и Витолиене, чтобы окончательно утвердить нового жильца в его правах.

— Ставьте изголовьем к дверям, — поучала она. — От косяка немного дует, но ведь ты не калека, найди пакли и заткни дыры. Здесь напротив, — она хлопнула ладонью по горе одеял и тряпок на соседней кровати, — под этими пуховиками лежит Квиесиене, у нее на ногах язвы. Нюх у тебя, должно быть, тонкий, спервоначалу этот смрад трудно терпеть, а потом привыкнешь.

Межак торопился убраться восвояси, по все же зажег еще одну спичку, чтобы Лиена могла развязать узел. Кто-то из глубины комнаты громко крикнул сильным, еще довольно молодым голосом:

— Из какого только ада везут сюда людей! И без того — как сельдей в бочке!

— Для вас же лучше — зимой теплее, — отозвался с порога Межак и, выходя, пояснил прибывшему: — Это старый лодочник Кангис. Привык к даугавскому воздуху и простору, — вот богадельня и кажется ему тесной.

— Последнее тепло отняли, — жаловалась толстая старуха, сидевшая на кровати поджав ноги.

— Анна Кулинь, — шепнула Витолиене. — Ее койку отодвинули от печи, когда Рийниек привез Перкониете, родственницу своей жены.

Спинка кровати Перкониете действительно касалась жарко натопленной печки. Раздвинув занавески своего логова, старуха мрачно смотрела на новичка. Можно было разглядеть ее лицо с перекошенным ртом. Тут же одна из богаделок натирала чем-то вонючим голую ногу своей соседке, потом начала туго заматывать тряпкой. Больная светила лучиной и стонала, откинув голову и зажмурив глаза.

Лиена расстелила простыню из грубого холста, взбила изголовье. Витолиене пощупала сенник, ткнула в него палец.

— Чистая труха! Неужели у Лиены не нашлось соломы?

— У него в этом году рожь плохая, — солгал Берзинь, не желая признаться, что не осмелился попросить у Лиены охапку соломы. — Ничего, мне обещали дать здешние иецанские хозяева. Принесу им из леса вязанку веников, вот и дадут.

— Тогда и я с тобой в лес пойду! Моя подушка за лето совсем в труху истерлась. Каждую осень волость должна привозить нам по возу соломы, да у хозяев нет времени, — ячменем нужно торговать в Клидзине и потом пировать в Салакской корчме.

— Потому что нет такого волостного старшины, который смог бы распорядиться, — прозвучал в глубине тот же громкий голос. — Рийниек о бедняках не заботится, некогда — Гравиевы холмы пропить никак не может. Вот сядет Бривинь на его место, другой будет порядок.

Лиене было приятно слышать, что и сюда проникла слава об ее хозяине, — Мартынь Упит, Осис и Прейман недаром трепали языками.

Мышиные глаза Витолиене заметили узел на кровати.

— Это, должно быть, после старухи осталось кое-что из одежды. К чему тебе? Лиена ведь не станет носить такие тряпки.

Берзинь что-то пробурчал в ответ и потуже затянул ослабевший узел. Подошла Качиня и потянула Лиену за рукав. Да, конечно, им ведь нужно поговорить, — кровать застлана, сундук отец сам поставит.

Место Качини Катлап в самом дальнем конце комнаты: Лиена однажды уже побывала здесь, — Бривиниете на пасху возила нищим гречневые лепешки с творогом и взяла ее с собой. Глаза уже привыкли к сумраку, теперь можно было разглядеть богадельню и все, что в ней находилось. Это длинное, узкое помещение, с тремя пробитыми в толстой каменной стене окнами, низким потолком и утрамбованным глиняным полом. Раньше здесь стояли четырнадцать почтовых лошадей, теперь же на кроватях и лежанках больше тридцати бездомных бедняков. Количество их почти не менялось. Каждый год троих или четверых, а случалось, и шестерых, увозили на Иецанский погост, но столько же вновь прибывало. Даже непонятно, откуда в усадьбах дивайских землевладельцев и арендаторов, в жилых домах батраков из имений и в хижинах бедняков набиралось столько стариков и старух, с язвами на ногах, с вспухшими от ревматизма суставами, с согнутыми спинами, с коликами под ложечкой и десятками других болезней. Были между богадельцев и такие старички, у которых, по мнению хозяев, кроме изрядного количества лет, никаких других изъянов не было. Старички эти еще вполне могли бы пасти лошадей, рубить хворост, но они шли сюда из-за лени, задаром переводили общественный хлеб и дрова, заботясь только об одном, чтобы волость исправно платила подушную подать на содержание богадельни.

Большинство богадельцев пристроили над своими кроватями жердочки, обтянули их старыми одеялами или заплатанными простынями, чтобы укрыться в этом шалаше от любопытных, завистливых или злых взглядов. Особенной уживчивостью или доброжелательством здесь никто не отличался: каждый ломоть хлеба потолще, каждая тряпка почище и каждая новая пара оборок для лаптей казались в этом старом хлеву завидным и соблазнительным богатством. Тряпки, тряпки… бесчисленное множество их висело на всех торчащих в стенах железных крюках, на веревках, протянутых у печки, на спинках кроватей. Большая часть обитательниц, которые сейчас еще спали, накрывшись до подбородка, или сидели на краешках кроватей, всю жизнь были хорошими пряхами или ткачихами и все же наткали себе только вот это тряпье. Вон Берзинь-заика сидит в трижды заплатанной и все же дырявой кофте. А в свое время он щеголял в шубе с плеча самого лесничего, с заячьим воротником и двумя пуговицами на спине. Под кроватями и скамейками стоят ободранные сундучки, валяется различный, неизвестно где подобранный хлам; каменные стены покрыты каплями влаги; под ногами — выбоины в глиняном полу, полные слякоти; вокруг — смрад, будто в мусорной, никогда не чищенной яме.

У Качини Катлап был даже свой столик, на нем лампочка с круглым дымящимся фитилем. Есть и стул, накрепко привязанный веревкой к ножке кровати, чтобы ночью не утащили, — на него она усадила Лиену, а сама примостилась с вязаньем на краю кровати. Родства между ними не было; дружба их началась довольно странно, о чем Лиена старалась не вспоминать; но все, кто помнил о таком ничтожестве, как Качиня Катлап из богадельни, знали о причинах этой дружбы. В свое время Качиня с матерью Лиены были как две сестры, вместе конфирмовались, почти всегда нанимались к одному хозяину. Микель Берзинь не был тогда Паклей-Берзинем. Работящий красивый парень долго не мог решиться, на которой из двух подруг остановить свой выбор. И когда, наконец, женился на матери Лиены, Качиня Катлап не плакала и не сердилась. Только жить поблизости уже не могла, ушла на другой конец волости, в самый дальний угол межгальского именья. Пока Качиня была молодой, ни один парень не смел к ней подступиться, а когда состарилась, никто, конечно, ее и брать не захотел. Так прожила она до богадельни, замкнутая, тихая, такая добродушная и кроткая, что люди считали ее дурочкой. Может быть, в этом была доля правды, потому что Лиену Пакли-Берзиня она странным образом считала как бы своей дочерью, которую у нее отняли, или — сама ушла. Качиня всегда имела самые подробные сведения о том, как растет Лиена, как учится, какую носит юбку и как хозяйка кормит свою пастушку. А ко дню конфирмации связала Лиене варежки с такими чудесными узорами, что девочка долго не осмеливалась надеть их.

Качиня И сейчас держала вязанье на коленях, по не вязала, только сидела и смотрела, — ее маленькое, круглое личико сняло от счастья. Нехотя улыбнулась и Лиена.

— Я заслоняю свет, вам ничего не видно, — промолвила она.

— Что ты! — взволновалась Качиня. — Сиди, у меня такие глаза, что могу вязать и в темноте.

Действительно, ее карие глаза, сияющие и молодые, искрились ласковым светом на иссохшем личике. Когда Лиена, посидев минутку, собралась уезжать, Качиня встала с кровати и обеими руками погладила ее по щекам. Прямо удивительно, как нежно умели прикасаться эти руки, грубые и шершавые от семидесятилетней работы.

104
{"b":"579156","o":1}