ЛитМир - Электронная Библиотека

Что она, ум вместе с кашей съела, что ли, — сошлась с таким пьяницей, последней сволочью, — у него морда еще противнее, чем у Гриетина Апанауского. Ведь эти бессовестные хозяйские сынки бегают кругом, как кобели, ищут вот таких дурех, которые сами лезут на погибель. Разве она не знала, что он уйдет, надвинув набекрень шапку, а ей одной придется выносить все людские насмешки, позор, горе?

Бурными потоками лились попреки, Анна не выдержала, и вместе со стоном у нее вырвался измученный крик:

— Я не знала! Не знала я!

После долгих страданий только эти три повторяющихся слова вырвались у нее. Но и этого было достаточно. Болезненный толчок локтем в бок заставил ее замолчать.

— Ах, не знала? — издевалась мать, обуреваемая гневом и недоверием. — Тоже нашлась куколка! Ангелочек! На белых крылышках с неба спустилась! Каждый пастух, каждый ребенок знает! Кто тебе поверит? Врешь без стыда, ложью хочешь скрыть свое распутство! Посмотрим, поглядим, как священник с кафедры начнет тебя честить! Как ты думаешь прожить теперь свой век? Загрызут, пальцами затычут, в кротовую пору заползешь — и там не найдешь спасенья.

Но все же на этот раз унялась скорее. В тех трех словах, в странно прозвучавшем голосе Анны было что-то такое, чего нельзя не расслышать. Да и с гнедым возни хватало, с этим проклятым Лешим. Он шагал так нехотя, будто не его это обязанность везти телегу; и дорога ему не понравилась: то пробовал завернуть в усадьбу Лиелары, то в Ансоны, то в Вилини, — крепко надо было держать негодяя в руках. У Мулдыней по сломанным мосткам через Браслу зашагал только тогда, когда обе женщины слезли с телеги и повели его под уздцы. Кругленький хозяин Мулдыней вкатился обратно в ригу, точно ветром сдуло, — здесь бегали от проезжих так же, как Леи в Викулях. Около двора Кепиней телега чуть не опрокинулась, в распутицу тут почти нельзя было пробраться, жители хутора ходили в хлев и в клети по доскам, переброшенным через болота, но вырыть осушительную канаву или привезти возов десять гравия хозяин Кепиней не догадывался.

В Силагайлях около своей печи, где распаривались дуги, возился мастер Швейххеймер, в дивайском произношении Светямур.[55] Он был в кожаных рукавицах по самые локти, одет в какие-то лохмотья, его белесые свисавшие усы походили на тряпичный кляп, засунутый в рот. Когда он поднял голову с короткой шеей почти горбатого человека и взглянул на подъехавшую подводу, на его закопченном лице сверкнули злые глаза.

В жилом доме Силагайлей на половину Калвица отдельный вход со двора. В дверях хозяйской комнаты стоял Иоргис — трубач из оркестра Спруки. Его огромных усов пугались дети; концы их он закладывал за уши. За ним крепко утвердилась слава балагура. Даже теперь, видя, с каким трудом Анна тащит на половину Калвица свой узел с одеждой, усмехнулся.

— Поздоровались бы со мной поласковей, я бы помог внести, — сказал он, — а то такая гордая, и подступиться страшно.

Никакой особенной злости и насмешки в этих словах Анна не почувствовала, это была добродушная шутка — и только. Потолок на половине Калвица еще ниже, чем у Осиса в Бривинях, но комната чистая, с двумя квадратными окнами. У одного ткацкий станок с начатой тканью. Дальше, в углу приготовлена кровать для Анны, с белой сенной подушкой и двумя одеялами. Самого Калвица дома не было. Дарта встретила крестницу просто, деловито, без показной ласковости, но и без явной неприязни. Она помоложе и покрепче сестры, но медлительна и не так разговорчива. Положив узел на кровать, Анна почувствовала себя освободившейся и от какой-то другой, более тяжелой ноши. Девятилетняя Марта поднялась из-за своей прялки, перестала наматывать цевки и помогла развязать шаль, — Анне не удавалось это, ехала без варежек, руки совсем закоченели, хотя дорогой холода не ощущала.

Когда все трое ушли в хлев, где Дарта хотела показать сестре своих коров и запасы корма на зиму, Анна заметила в комнате еще одного жильца. На кровати у плиты, поджав, словно ребенок, ноги, сидела мать Калвица. Крохотная, с жидкими, белыми, как береста, волосами, она не перестала походить на девочку даже тогда, когда поднялась с кровати и засеменила по комнате. Она была совсем глухая и давно отвыкла слушать, что говорят другие, — тихим, ласковым голосом щебетала свое, живя, очевидно, в каком-то своем особом мире. Ясными, живыми и бодрыми глазами осмотрела крестницу невестки, пощупала, не очень ли холодны у нее руки, забралась пальцами под платок Анны, узнать, как уложены волосы на затылке. В первый раз после долгих тяжелых дней на глазах Анны выступили слезы. Она почувствовала, что у Калвица в Силагайлях начнется другая жизнь, можно будет вздохнуть полной грудью, а ночью крепко спать.

В окошко был виден двор с повалившейся изгородью и подгнившими столбами. Полосы полей Силагайлей с обеих сторон обрамлены лесом, а дальше виднелись пашни юнкурцев с пятью усадьбами, небольшими участками молодняка и с кустарником на пастбищах, запорошенным снегом. За другим окном лес подступал так близко к усадьбе, что даже из комнаты были видны, между кудрявыми елями, следы серны. Иной, спокойный мир, — здесь можно будет отдохнуть. Анне даже странным казалось, что она свободно ходит по комнате, смотрит в окна. Но, услышав шаги за дверью, она быстро легла на кровать и сжалась в комочек, чтобы спрятаться от взглядов матери.

Осиене собралась уезжать. Ведь выехали сюда до обеда, в дороге были около двух часов, а тут еще пошел снег, значит стемнеет раньше обычного. Но нельзя уехать, не отчитав еще раз эту бесстыдницу. Повернувшись к дочери спиной и повязывая платок, она сказала:

— Благодари бога, что у тебя такая крестная, — берет к себе. А то куда бы ты девалась? У большака в канаве или в лесу под елью — вот где тебе место. И сиди дома, не шляйся по двору, не лезь на глаза чужим людям.

Дарта Калвиц утвердительно кивнула: чужих нужно остерегаться. Анна слушала как в тумане. Она почти засыпала, смертельная усталость смыкала глаза и клонила голову.

Домой ленивый Леший шагал быстрее. Тихо, крупными тяжелыми хлопьями падал снег, — зима обещала быть ранняя. Последний порыв гнева Осиене в комнате у сестры был немного деланным, только так кричала, больше из приличия и самолюбия. Уже бродя по хлеву и клетям Силагайлей, она почувствовала, как сердце непонятно смягчается и долго горевшая злоба постепенно гаснет. Пока говорила гневные слова, что-то внутри толкало: подойди, погладь, хотя бы взгляни ласково. Через силу сдержалась. Разве могла она забыть, как гордилась всегда своей умной и веселой дочерью, за которую, пожалуй, и хозяйский сын мог посвататься! А теперь самой, как грешнице, приходится закрывать глаза, когда навстречу идет прохожий.

На сердце таяло и таяло, ничего нельзя было с этим поделать. Как прокаженную или чумную увезла ее… «Канава у большака, ель в лесу — твое место», — сказала на прощанье. Но смеет ли она судить и наказывать? В памяти снова прозвучал вопль Анны: «Я не знала!» Нет, уж тогда она почувствовала, что это не ложь и не обман: ее гордая дочь никогда не лгала. Разве в этом большом несчастье нет вины других, и разве она, мать, не повинна и не грешна в этом?

Ах, кто может до конца продумать эту тяжкую думу? В ней все переплелось, как в клубке из десяти ниток, сам бог не распутает… У рытвин Кепиней она оглянулась. Виднелась только покрытая снегом крыша Силагайлей, стена с окошком уже скрылась за пригорком. Может, Анна смотрела ей вслед, но сейчас уже поздно, не увидишь. Теперь сидит на кровати, припав к изголовью, с изможденным лицом, заострившимся носом и исхудавшими руками, — выйти не смеет, ведь она сама запретила… Она сама…

— Доченька! — простонала она и начала всхлипывать, не обращая внимания на Кепиня, который в испачканных навозом сапогах шел в клеть, непрерывно оглядываясь и на своем же дворе спотыкаясь о смерзшиеся комья грязи.

5

На все лето хватило разговоров о славных подвигах хозяина Бривиней.

вернуться

55

В прежних русских изданиях это имя транскрибировалось «Швехамур».

113
{"b":"579156","o":1}