ЛитМир - Электронная Библиотека

— За тобой тогда увивался Приц Падег, — ласково, но лукаво напомнила Анна Смалкайс.

— Падег! — вспыхнула Либа. — Не болтай языком, как овца хвостом! Таких, как Падег, я могла бы иметь полдюжины. С этим голиафом одно разорение. Ему пять локтей сукна нужно на одни брюки.

Наверное, то была сущая правда, по крайней мере никто не оспаривал. У Лиены Берзинь чуть не вырвался смех, но вовремя удержалась. Сделала вид, что в рот попала кострика от кудели, и начала выплевывать.

Теперь приличия соблюдены, Либа могла откровенно продолжать о том, что было на уме:

— Дюжина Прицев Падегов не стоит одного Сипола! — Она обвела всех строгим взглядом, всматриваясь, не собирается ли кто-нибудь возражать. — Не пьет, не курит, работник первосортный. Спросите у Аузениете из Лиелспуре. Но разве мужчина умеет за скотом ходить? Корова у него — чистое золото, а сколько он выдаивает? И куда девается то, что выдоит? До вечера прокисает в немытой посуде. Девчонки бегают в рваных платьях, измазанные. Ах, кто не знает, какова жизнь сироток! Без материнской ласки, без теплого слова…

У Либы на глаза даже слезы навернулись. Пусть видят вез и понимают, что сам Сипол ей совсем не нужен, только от доброты сердечной она идет за него, только ради детей. Она не может спокойно видеть, как в щетине Сиполова поросенка, когда он бродит на паровом поле, вороны вшей клюют, а девочки до самой осени ходят с такими грязными ногами, что на них репу сеять можно. Что скажет бог на небе, если не найдется ни одной милосердной руки, которая протянется приласкать и пригреть бедняжек!

Хозяйка, кажется, понемногу начинала верить добрым намерениям и отзывчивому сердцу Либы.

— Нелегко тебе будет у Сипола, — сказала она сочувственно. — Каково нянчиться с чужими детьми!

Либа вздохнула так глубоко, что даже втянулся живот.

— Разве я не знаю, милая хозяюшка, разве я не знаю? Но каждому свое определено в книге жизни.

И она покорно склонила голову к кудели, словно читая эту книгу жизни. Ванаг слушал и покачивал удивленно головой: какие только поводы у них не найдутся, чтобы выйти замуж! Одна Анна Смалкайс не верила Либе ни на каплю. Она неуважительно высморкалась и завела разговор о другом, словно желая подчеркнуть, что, кроме Сипола и Либы Лейкарт, есть еще на свете и иные люди.

— В прошлое воскресенье Мартынь из Личей опять храпел в церкви, — заявила Анна во весь голос и разразилась смехом, слишком громким, чтобы быть искренним.

Посмеялся и Ванаг.

— Да, поистине чудной человек. Как будто каждую ночь под воскресенье молотит, а церковь — единственное место, где он может выспаться.

— Дома ему старуха спать не дает, — ввернула Лизбете, — собаке, кошке, и тем нет покоя. Умерла бы наконец, чтобы Мартынь мог жену взять в дом и стать порядочным человеком.

— Где такая сумасшедшая найдется, чтобы за него пошла? — горячилась Анна. — Сорок пять лет, лысина. Разве Качиня Катлап из богадельни — та еще, может статься.

Лаура презрительно поджала губы. Лиена посмотрела на Анну с укоризной. Либа притворно кашлянула и слащавым голоском, как бы про себя, вымолвила:

— Лысина-то у него была и до Мариной ярмарки.

У Анны порвалась нитка. Но она не успела спросить, при чем тут Марина ярмарка и почему ей надоедают с этой ярмаркой. Пришел Маленький Андр с книгой, и болтать перестали, чтобы не потерять и этого чтеца.

Большой Андр сидел на другой половине, у матери, и читал в журнале «Маяс виесис» рассказ о гибели нечесских индейцев.[57] Рассказ был такой трогательный, что даже Браман всхрапывал тише. Осис повернулся на кровати, будто его ущипнули под одеялом. Осиене скорбно вздохнула, а Мартынь Упит переложил свивальные крюки из рук в руки, откинул со лба прядь волос и сказал восхищенно:

— Эх ты! Вот это врет!

Это была самая большая похвала, на какую только он был способен.

После каждой главы чтение прерывалось, некоторое время обсуждали, как Андр устроится в Вайнелях. Эта свадьба тоже была решенным делом не только для Бривиней, но и для всей волости. И если о ней судачили посторонние, то почему бы в своем тесном кругу не разобрать все вопросы, связанные с переходом Андра на новую стезю, в собственный дом, на положение хозяина?

— Иоргис Вевер — дурень, — сказал Мартынь Упит, — но даже он живет в Вайнелях безбедно. Этой осенью намолотил двенадцать пур гороха, одним горохом весеннюю ренту заплатит.

— Да, дурень, — согласился Осис. — С одной третью пуры ездит на каждую ярмарку в Клидзиню. Положил бы сразу пуру-две на телегу, тогда было бы иное дело.

— Ты, Андр, все это возьми в свои руки, — наказывал Мартынь Упит. — Немчугом перепаши гору с чертополохом. Увидишь, какой овес у тебя уродится.

Держа палец на той строчке, где остановился, Андр Осис поднял от книги голову, выпятил грудь.

«У меня-то уродится!» — можно было прочесть на его гордом лице.

— Да, кто-то один должен распоряжаться в доме, — поддержал Осис. — Оставить такие поля невспаханными, на посмешище всем людям, — чистый грех. Все до последней борозды должно быть вспахано и засеяно.

— И канаву вдоль вайнельского болота выкопай, чтобы рос не журавлиный трилистник, а трава для скотины. Пусть видят люди, что в доме хозяин завелся.

Андр выпрямился еще больше, при свете лампочки щеки его пылали. Осиене глаз не могла оторвать от сына. Люди… хозяин… большие слова, сердце защемило от гордых мыслей. Забывалась пропащая дочь. Сидит она, опозоренная, далеко от Бривиней, в лесу Силагайлей. Семья Осиса не совсем еще унижена, как этого некоторые, кажется, желали. Сын Осиса вдвое больше приобретал, чем сестра потеряла… Впервые после долгого времени на лице Осиене промелькнуло что-то похожее на увядшую улыбку.

Но едва Андр лег на свое старое место у плиты, так, казалось, сразу заснул. Никакой гордости он уже не чувствовал. Как только мать потушила лампочку и в щелях зашуршали тараканы, забылся и рассказ о нечесских индейцах. Так много говорили о Вайнелях, о мягком горохе, который рос там, об овсе на вспаханной горе, о луге на месте осушенного болота… Но почему никто не упомянул о самом главном ни вчера, ни сегодня, вообще — никогда, ни разу? Почему все старались обойти это молчанием?

Андр приподнялся на локтях и поднял голову. Но отец и мать, кажется, уснули. В изголовье Мартыня Упита все еще тлела трубка, но и она вскоре погасла. В комнате испольщика Бривиней стало так темно, что даже окно нельзя было различить. В саду над засыпанными снегом яблонями тяжело и гневно шумел ветер…

В комнате дворни стояла натянутая основа под большие шерстяные платки в приданое Лауре — один для невесты, другой в подарок свекрови. Но с такими узорами, как хотелось Лауре, никто не умел ткать. Испольщица, может быть, сумела бы, но ее нельзя просить: с тех пор, как побыла здесь Анна, Осиене с хозяевами не заговаривала, ни одного слова не промолвила с Лизбете, даже встреч с ней избегала. А ненавидящий человек в доме — хуже, чем больной. Лизбете часто шепталась с мужем, оба были озабоченные, сумрачные.

Пришел Иоргис Вевер и за час научил бривиньских женщин, как выткать желаемые узоры. Первой поняла Лиена, не так это сложно; Иоргис еще объяснял другим, а она уже сидела за станком и работала, только пальцы мелькали. Даже раскраснелась от радости, когда мастер похвалил ее: с такими длинными и ловкими пальцами девушка не пропадет, будет хорошей ткачихой. Либа Лейкарт кисло посмотрела на свои короткие пальцы с утолщенными суставами, потрескавшиеся от грубой льняной нитки; трещины надо было натирать по вечерам сметаной, чтобы не кровоточили. К тонкой работе над платками хозяйка Либу даже и подпускать не хотела: очень уж она занята мыслями о своей свадьбе; иногда, стоя у шестка, словно засыпала в мечтах, уже дважды упустила кашу.

Пообедав, Иоргис Вевер заглянул на половину испольщика. О чем он говорил битый час с Осисом и Осиене, дворня Бривиней так и не узнала. Но как только он ушел, Осиене вскочила с кровати, на которой сидела во время разговора, и погрозила кулаком в двери.

вернуться

57

Имеется в виду рассказ «Конец нечесских индейцев» немецкого писателя Ф. Фридриха (1828–1890).

115
{"b":"579156","o":1}