ЛитМир - Электронная Библиотека

Да, Креслынь знает, что сегодня у Мартыня Упита было важное дело в Ранданах. Откуда?.. Креслиниете видела, как Карклис вел его в Ранданы, и вообще дела Мартыня с Зелтынем хорошо известны всем вейбанцам. Разве святоша корову дать обещал? Корову!.. Трех овец еще даст в придачу!.. Мартынь не мог удержаться, чтобы не прибавить третью. И у Лизы есть кусок полусуконной материи и два костюма, может быть хватит покрыть и шубу. О рубахах даже говорить нечего. Лиза — на всю волость прославленная ткачиха, даже Мара Осис недостойна ей воды поднести. Только теперь Мартынь вспомнил, что перед уходом Лиза что-то сунула ему в карман. Это были варежки, коричневые, двойные, из мягкой шерсти, на белой подкладке и с узором из зеленого гаруса. Креслынь взял примерить. Варежки действительно мягкие, теплые. Мартынь сразу же у него отобрал и надел сам, хотя по привычке и из хвастовства до самого рождества ездил в лес с голыми руками. Варежки совсем его с ума свели, он сиял и смеялся, не умолкая, рот ни на минуту не закрывался. Варежки — это еще пустяк! Две пары чулок обещала Лиза связать до пасхи. Онучи больше не понадобятся, новые сапоги только с чулками носить будет, как Ванаг. Ванаг… Эти землевладельцы напрасно так чванятся, — как знать, что ждет в будущем некоторых женатых батраков. У Барча в Крастах на второй половине жилого дома комната большая, в ней, кроме Краминя, найдется место и другому испольщику. О втором испольщике немец Барч думает всерьез. Он — старый железнодорожный машинист, от горловой болезни совсем извелся, в сельском хозяйстве ничего не смыслит, и от хозяйки, сестры Рийниециене, пользы нет, в домашних туфлях только в комнате посиживает, от кружев комод прямо ломится. На будущее время хочет оставить у себя только Яна Земжана и одну батрачку: считает, что от испольщиков дохода больше.

Креслынь только слушал, по не говорил ни слова. Удивительно, как это он о планах крастского немца до сих пор ничего не знал. Но кто же может принять на веру россказни Мартыня Упита! И сейчас нельзя понять, чьи это планы, немца или самого Мартыня, спроси — и он сам не сможет толком объяснить.

Выйдя из саней Креслыня, Мартынь Упит сразу призадумался. С Крастами — да, все хорошо получается. Но пока что он живет в Бривинях, и как посмотрит Ванаг, если старший батрак соберется уходить? Где возьмешь другого равного? Шесть лет здесь прожил, каждую пять земли знает. Когда он пришел сюда, на горе, вокруг дуба, еще корчевали последние пни, а в этом году там уже лен трепали на машине, осенью поля вспахали на трех немчугах. Разве теперешние Бривини можно сравнить с тогдашними? Сколько возов ячменя отвозил раньше в Клидзиню старый Бривинь и сколько отвезет Ванаг нынче осенью? А груда камней — кто их выворачивал, кто возил на гору? Но в новом доме пожить не доведется, а в нем будет кухня с плитой на две конфорки, своя комната для батрачек и своя для батраков. У хозяев — три комнаты, застекленный балкон, выходящий в цветник. Поколения Бривиней останутся родовыми владельцами усадьбы. А много ли своих трудов тут вложил Ванаг? Зато он, Мартынь, за эти шесть лет врос в гору Бривиней, как этот молодой клен у хлева — был не толще пастушьей хворостины, а теперь уже на топорище годится. У Мартыня на душе было очень тяжело, будто он силой собирался вырвать себя из усадьбы, где так вжился. Ну, это такие запутанные вопросы, о которых лучше и не думать.

Домой пришел совсем тихий и присмиревший. А вдруг хозяин или хозяйка спросят, где был? Он чувствовал себя как бы провинившимся.

Но ни хозяйки, ни хозяина не встретил. Девушки сказали, что Галынь поехал за портным Ансоном. Но ткацкий станок занял слишком много места у окошка, — портному сесть негде. Либину кровать пришлось отодвинуть к задней стене, и дверь в хозяйскую комнату теперь настежь не открывалась. Беспокоились немного о том, вдруг Ансон будет недоволен, что его усадят так далеко от света, мастера всегда такие привередливые. Анна топила печь, он ведь плохо одет, — должно быть, приедет замерзший. Лиена кипятила воду для чая и месила тесто на блины, — надо угостить лучше, чем кормят дома, а то разнесет по волости, что в Бривинях плохо едят, язык-то у него без костей. Либа слышала, как хозяйка сказала хозяину: «Пить ему не давай, увидит бутылку — на два дня не работник».

Но Галынь привез только швейную машину, портной ушел на станцию и сказал, что придет оттуда пешком. Это была машина «Зингер», ножная, с витыми узорчатыми подставками и красивой решетчатой подножкой. Прежде машина накрывалась желтым полированным ящиком, Либа хорошо помнила это еще со времен покойного Лейкарта. Но в позапрошлом году портной вез машину из Вилиней; переезжая настил через топь у Ансонов, перевернул повозку и разбил ящик вдребезги, — хорошо еще, что сама машина уцелела. И до сих пор портной всячески поносил старого Вилиня: «Дома всегда полштофа держит, но один выпить боится, как бы жена и сын не увидали, поэтому обязательно подпаивает для компании другого, пусть тот хоть шею себе сломит в темную осеннюю ночь». Теперь портной возил машину, закутав старым платком Катерины Ансон. Наказал Галыню, — не ставить рядом с жаркой печью, осторожно снять платок, чтобы не сломался какой-нибудь винтик: когда отпотеет, протереть мягкой, сухой тряпочкой; через полчаса еще раз протереть, ну а в третий нельзя ни в коем случае — может сойти позолота. И детей нельзя подпускать близко, чтобы даже дохнуть не смели, а то заржавеет.

Анна пощупала рукой стену: нет, не горячая, сюда можно поставить. Платок сняла Лаура, а мягкой бумазейной тряпочкой протирала Лиена, — у нее самая легкая рука, — протирала так осторожно, будто каждая частица была сделана из тонкого стекла и могла разбиться. Потом все разом взглянули на круглые часы над дверью, — через полчаса Лиене опять браться за тряпку. В комнату прокрались и дети Осиене. Катыня и Пичук стояли, прислонившись к ткацкому станку, прикрыв рты руками. Тале никак не могла удержаться, хотя рот и закрыла ладонью, но пролезла в самый перед и вытянула, насколько могла, шею. Лизбете отогнала девочку подальше. Удивительно, почему бы это от дыхания детей машина будет ржаветь, а от дыхания взрослых нет. Должно быть, у мастера свой особый опыт.

Блины пекли понапрасну, зря топили печь, — мастер в тот вечер так и не пришел, Он заявился только в понедельник к обеду, совсем замерзший, как и предполагали. Воротник у пиджака был поднят, но до ушей не доставал, посиневшие руки — в карманах, на ногах — опорки, да и те полны снега.

— Ой, кажется, наш мастер совсем заледенел! — угодливо воскликнула Лизбете.

— Положим, не совсем, но все-таки, — ответил портной, заикаясь, выговаривая каждое слово не меньше чем с двух-трех раз. — Что ж поделаешь, если дивайские землевладельцы обедняли, по одной лошадке на конюшне держат, не могут запрячь и подвезти.

Ванаг сердито на него покосился и прошел в свою комнату. Терпеть не мог этого болтуна и пьяницу! Неизвестно, кто и когда распустил молву, но портного все считали острословом и насмешником. В этом непоколебимо были уверены прежде всего его родные, которые постоянно твердили: «Наш портной Ансон сказал так, наш портной Ансон сказал этак». От природы он, наверное, не был таким дураком, но слава остряка держала его, как в тисках. Ни одного слова он не говорил попросту, прямо и ясно, как другие, всегда старался высказаться обиняками, поддеть на зуб, высмеивая и даже оскорбляя. Те, кто знал его давно, не принимали этого всерьез, но в Бривини он явился впервые, и все разом почувствовали, что не будет жизни, пока в доме этот пустомеля.

Сразу пришлось затопить печь — портному понадобился утюг. Хотя не совсем понятно, зачем он ему, когда еще ничего не сшито и даже не скроено, но противоречить мастеру и расспрашивать неудобно. Портной поставил тяжелый чугунный утюг в печку — гладким дном к огню, пусть накалится, а сам сел погреться. Его длинные, редкие, седые усы совсем обледенели. По мере того как они оттаивали, он отдирал ледяные сосульки и бросал в печь. Волосы на щеках и подбородке портной подстригал ножницами, поэтому на лице торчала во все стороны рыжая, с проседью, неровная щетина.

117
{"b":"579156","o":1}