ЛитМир - Электронная Библиотека

— Нам повсюду будет тесно, разнесчастное ты дитя! — сказала ей Анна, отчеканивая слова. — Всю жизнь будем мотаться под ногами людей, из каждой подворотни нас выволокут. Тот своих котят завязал в мешок и выпустил на большаке… Действительно, тебе было бы лучше, если бы я отнесла тебя под березу у станции, туда, где Латыня Рауда своего положила…

Она сердито разжевала кусок черного хлеба и кусочек сахара, завязала в чистую тряпочку и сунула в рот ребенку. Несколько раз качнула березовую жердь.

— Качайся, качайся, горемычное дитя! Пусть ветер тебя качает, такая твоя доля!

Но ветра не было. Жердь немного поколыхалась и остановилась, люлька повисла почти у самой земли; большой куст чертополоха заглядывал между углами платка, словно дивясь невидали. Невдалеке, стараясь поднять рыло, хрюкала старая свинья, будто спрашивая, не может ли и она посмотреть.

На высохшем паровом поле корма скотине мало.

По другую сторону дороги кустарник на откосе ложбины зарос густой травой, он принадлежал усадьбе Дуй, но дом стоял за версту отсюда, на берегу Даугавы, и владельцы никогда не пасли здесь скот. Анна расстелила старенькое одеяльце и начала рвать траву в передник — если вечером бросить коровам по охапке в ясли, то спокойнее выдоишь.

Нет, это не была мягкая и сочная весенняя травка, а колючий чертополох, покрытый иглами репейник и острый осот. Анна дергала с такой злостью, будто из своего сердца вырывала. Много сорняков наросло с прошлого лета, разрослись и перепутались так, что дышать нечем. Все время тяжело было; но пока не трогали и не тормошили, можно было жить, — еда шла на ум и спалось неплохо. С весны совсем не стало покоя, с тех пор, как появилась будущая молодая хозяйка, невеста Юрки Григула. В доме обнюхала все углы, с видом знатока обошла поля Лейниеков, даже на лодке вместе с хозяином выезжала посмотреть, как ловятся лососи, как, поднимаясь против течения на отмель, взбивают пену. Даже когда Майи нет, в доме все же на каждом шагу чувствуется, что распоряжаются здесь уже не Цинис и старая хозяйка, а их племянница и Юрка Григул — будущее за ними. Если уладится все с Валлией Клейн и не случится греха с той, из Клидзини, если умрет старый Греете с больными ногами, — она, Анна, будет здесь лишняя, у нее ребенок, ей приходится бегать с поля, чтобы покормить малютку. «Ах ты, злосчастное, злосчастное дитя!..»

Она вытряхнула из передника на одеяльце охапку травы, прислушалась. Там, наверху, на паровом поле, что-то происходило. Видно было, как за кустами безрогая корова подкинула вверх морду, а потом, сердито засопев, нагнула голову, как бы собираясь боднуть что-то на земле. Зло захрюкала старая свинья и… закричал ребенок. С полминуты Анна стояла, ничего не понимая, пока в памяти не всплыл страшный рассказ. Она бросилась наверх — больше на четвереньках, чем на ногах, хватаясь за кусты и папоротник.

Разом все увидала. Пирмаля уперлась безрогим лбом в бок свиньи, но ничего не могла поделать с такой сильной скотиной. Передними ногами животное наступило на сорванный с жерди узел и, сердито хрюкая и чавкая, рылось в нем. Анна вскрикнула так резко, будто острыми ногтями ей вырвали из груди сердце. Свинья отбежала прочь, за жующей мордой тянулось что-то белое. У Анны прервалось дыхание, ноги отнялись. Но тут она разглядела, что это — всего лишь выхваченная у ребенка тряпичная соска, которую свинья пожирала, закатывая от наслаждения узкие глазки.

Жердь совсем накренилась набок, сверток в большом платке лежал на траве. Анна подбежала, ребенок, задыхаясь, кричал что было сил. Когда развернула, крик оборвался, — Марта прерывисто всхлипывала, помахивая левой ручкой. Но тут закричала мать и схватила ребенка — ручка над кистью в крови. Перебежала паровое поле, должно быть, хотела бежать домой — но там Майя Греете, которая не выносит кошек и маленьких детей. Бросилась к Григулам — в дверях, крутя кривой шеей, показался Юрка. Марта поднимала ручонку, ярко-красная кровь стекала с пальчиков на ладонь, которая была не больше березового листика.

Почти не понимая, что делает, Анна повернула обратно и сбежала в ложбину, там на самом дне, по размытым известнякам, журчал лесной ручеек. Полная безумного страха, ожидая увидеть что-то неотвратимо ужасное, Анна обмыла окровавленную ручку и вздохнула, точно шею из петли вынула. Несчастье не так велико, кость не задета, на нижней стороне кисти — два синих пятна, и только на верхней — глубокая, еще кровоточащая ранка. Анна стащила с себя ситцевую блузку, оторвала несколько полосок и обмотала ручку, два или три, а может быть, и десять раз, успокаивая, уговаривая, умоляя ребенка, хотя Марта уже перестала плакать и сидела на залитой солнышком траве — маленькая и беспомощная, как выпавший из гнезда птенчик.

Впервые Анна по-настоящему с любовью посмотрела на этого птенца, — в нем, казалось ей раньше, причина всех ее несчастий. Сколько раз в горе и отчаянии у нее возникало желание, чтобы девочка умерла, приходили мысли и о поступке Латыни Рауды, вспоминался совет Майи Греете.

Майя Греете!.. Анне словно пощечину дали… Разве Майя Греете лучше, чем это отвратительное прожорливое животное!

Да и все остальные — все, все!.. Если бы здесь повторилось то же самое, что когда-то произошло в Мадлиене, где свинья сожрала ребенка, — разве нашелся хотя бы один, кто не вздохнул бы с облегчением и не подумал: слава господу, ему так лучше, не будет мотаться по белу свету, себе и другим на муку…

Она взяла ребенка на руки и пошла наверх. Из дома выбежала Григулиене и, размахивая руками, кричала — три овцы забрались на ячменное поле и щиплют редкие всходы. «Молчи, не ори! — чуть слышно отозвалась Анна. — Нечего рот разевать! Отрастут еще твои всходы».

Согнав с поля овец, разостлала на борозде платок и посадила ребенка. В кармане юбки есть еще ломтик хлебца и кусочек сахара, тряпочку можно оторвать от блузки, все равно вся в клочьях. Свинья опять подошла к ним, ласково хрюкая. Анна выдернула жердь из-под люльки и жестокими ударами погнала проклятую скотину вниз, на самое дно ложбины. Маленькая, хрупкая, сидела в борозде Марта, только головка, повязанная платочком, светилась сквозь чертополох и конский щавель, как белый грибок-дождевик.

Особенно чувствительной и мягкой Анна Осис никогда не была. Розги матери за все годы безрадостного детства, хозяйская рига, лохань с грязным бельем и льняные поля, да еще полная ужаса прошлая зима — все это могло сделать человека твердым, словно окаменевшая дорожка, протоптанная не одним поколением людей от жилого дома до колодца. Как во мгле брела она все это время, будто преступница, постоянно чувствуя за спиной простертые к ней костлявые руки страха.

Там, в ложбине, когда обмывала окровавленную ручку ребенка и обматывала лоскутьями от разорванной блузки, в ней произошла какая-то перемена. Где-то глубоко в ее душе все перевернулось, и почувствовала она себя другой, окружающее раскрылось перед нею и стало ясным до самой глубины и до последней мелочи. На краю обрыва она выпрямилась, стройная и сильная, с оголенными по локти и загоревшими, словно в перчатках, руками, со сползшей на спину рубашкой и с растрепанными волосами, будто победила кого-то в ожесточенной схватке.

Да, она победила, и теперь ясный взор ее поднят к солнцу. Преступница… Кто может это сказать, кому она сделала зло? Разве кто-нибудь мог попрекнуть, что из жалости даром держал и кормил ее? Еду на двоих и угол для двух постелей она честно зарабатывала в Лейниеках. Да, сейчас на ней даже блузки нет, полуголая стоит на верхушке холма, — старая Осиене онемела бы, увидев ее здесь такую. Но разве кем-нибудь откуплен в аренду ветерок, так ласково обвевающий шею и плечи? Разве ей не хватит солнца, если оно, такое большое, жгучее и щедрое, освещает и ее, и тот дождевичок, белеющий там, в борозде?

Она Порывисто тряхнула взлохмаченной головой и взмахнула руками, будто крыльями, на которых могла подняться. Нет, не взлетела, только сильные босые ноги легко унесли ее к Марте. Малютка сидела, согнувшись, лобик почти упирался в вытянутую вперед ножку, обмотанная ручка вздрагивала. Когда Анна усадила ее прямо, прислонив спинкой к стеблю конского щавеля, уложив больную ручку на двух широких сросшихся лопухах, маленькая взглянула такими ясными, синими глазками, что Анна изумилась, впервые увидев, какие они большие и умные.

154
{"b":"579156","o":1}