ЛитМир - Электронная Библиотека

Не особенно храбро чувствовала она себя здесь, — все было так чуждо, сурово и непривычно чисто. На другом конце станционной площадки — белый высокий дом с пристройками, над окнами черными буквами написано: Deutscher Hof. Это был собственный дом начальника станции, господина Янсона. В нем помещалась гостиница, конная почтовая станция, булочная.

Сам начальник с семьей жил на казенной квартире, в верхнем этаже станционного здания. Анна знала, что с начальником ей не придется иметь дела, — буфетами обоих классов и уборной вокзала заведывала важная особа по фамилии Буш, прейлен далеко не первой молодости.

Подходя к темно-желтому, обсаженному диким виноградом зданию вокзала, Анна чувствовала дрожь в сердце. Наверху из окна квартиры высунулась служанка станционного властелина и вытряхнула смятую белоснежную простыню из тонкого полотна. По пустому перрону бегала рыжая лохматая охотничья собака, подбежав к Анне, начала назойливо обнюхивать. Анна даже отогнать не посмела. Нижние окна станции открыты. В одном из них она увидела младшего сына Григула. Он сидел за стучащим аппаратом, одна рука — на медном колесе, в другой скользила тоненькая полоска бумаги. У второго аппарата сидел помощник начальника станции, молодой человек, русский, и, склонив голову в красной фуражке, быстро писал. Дальше, в передней комнате, топтались человек пять младших служащих станции, они сразу вытянули шеи и с любопытством посмотрели на проходившую.

С трепетом открыла Анна дверь в буфет первого класса. Навстречу ей хлынул запах кофе — дуновение жизни знатных господ.

Прейлен Буш подняла над вязаньем свои черные строгие глаза.

В два дня Анна вполне освоилась со всеми своими обязанностями — самой прейлен Буш некогда заниматься такими простыми делами, Анне все показала Мильда Скуя. По утрам, в шесть, надо вымыть полы, потом всюду вытереть пыль, даже в служебном помещении с аппаратов младшего Григула. Так как мыли тряпкой, намотанной на щетку, на коленях ползать не приходилось. К тому же пол из плиток гладкий, как стекло, — для Анны такая работа — сущие пустяки. Только в третьем классе у кассовых окошек приходилось морщиться. Там всегда наплевано. Вывешенные на стенах объявления о соблюдении чистоты ничуть не помогали, если кто и умел читать по-русски — внимания на них не обращал. Изредка проходил жандарм и для острастки покрикивал на сплавщиков, лесорубов и латгальских землекопов, которые со своими инструментами жались по углам, боясь, как бы их не выгнали на улицу.

После обеденных и вечерних поездов помещение еще раз нужно было вымести, потом натаскать на кухню дров и воды — вот и все обязанности. Во время перерывов Анна могла даже сбегать на целый час домой. Люди здесь оказались хорошие, непридирчивые, частной жизнью уборщицы не интересовались, одно только заметили, что уже на третьи сутки на станции стало необычайно чисто и опрятно. Носильщики помогали ей передвигать тяжелые дубовые столы, помощник начальника станции звал ее Анютой, один только телеграфист, брат Яна Григула, будто хмурился, взглядывал исподлобья и никогда не говорил ни слова. Станционные служители объяснили Анне, что все телеграфисты, постоянно стуча на аппарате, со временем как бы трогаются в уме.

Прейлен Буш тоже оказалась не такая уж строгая, как можно было судить по ее внешнему виду. Конечно, и ей приятно, если помещение всегда убрано и рядом с бумажными розами красуются свежие букеты полевых цветов — даже синеватые метелки Анна умела так подобрать, что они радовали глаз. Остатки вчерашних закусок и прочей снеди сортировали по утрам. Немного зачерствевшие бутерброды и пирожки Мильда Скуя сдавала в буфет третьего класса, там до вечера пассажиры проглатывали все без разбора. То, что не годилось даже для третьего класса, отдавалось Анне. Мильда иной раз подсовывала ей и довольно свежий ломоть хлеба.

Марта теперь ела только белый хлеб, — зубки у нее уже прорезывались, бегала бойко и старательно училась говорить. Анна удивлялась, как может девочка за день съесть все, что ей оставлялось утром, а вечером требовать еще. Хорошо, что Звирбулиене постоянно сидела дома и присматривала за ребенком, иначе пришлось бы жить в вечном страхе, как бы не вышла на большак или не сползла бы вниз к Дивае, полной воды благодаря дождливому лету. Потом Анна стала замечать, что девочка, получив что-нибудь от матери, осматривалась, где ее нянька, и бежала искать: «Тетя, тетя!..» Анна поняла, что Марта кормит свою «няню», хотя полагалось бы наоборот. Несколько раз заставала и Августа, жадно жевавшего что-то. Увидев Анну, он моментально прятал еду — это не была картошка или хвост селедки, которые они оба ели утром и вечером.

Нельзя сказать, чтобы хозяева были приятные люди, совсем напротив. Анна, выросшая в большой бедности, в батрачестве, все же была иной, чем эти лачужники, нищие, владельцы одной пурвиеты. У тех по крайней мере всегда хватало молока, чтобы сварить похлебку, на полке запросто лежал каравай хлеба и в клети, даже среди лета, висел кусок копченого мяса. Голода, скаредности она никогда не знала. В углу Звирбулов постоянно пахло селедкой и заплесневевшей краюхой хлеба, завернутой в тряпицу. Очень редко покупали они молоко, пили его чуть не по ложечке, как лекарство от желудочной боли, ругая при этом друг друга за недопустимое обжорство и расточительность. В начале месяца Анна, уходя на работу, бросала им на стол свои полтора рубля, — противно было смотреть, как оба накидывались считать, как завертывали деньги в тряпку, чтобы потом, забравшись на нары, спрятать где-то за балкой. Возвращаясь с работы, Август приносил кусок доски или обрезок бревна, колол на дрова и вечно ворчал: мать совсем не умеет беречь топливо, какой прок, если один зарабатывает, тащит в дом, а другой бросает на ветер. Анна не могла понять, каким образом Звирбулиене могла стать еще бережливее, чем была. Воду для чая она никогда не кипятила, только подогревала, головешки гасила и прятала в сарайчик. Но если Анна приносила охапку сухих веток и сучьев, собранных на Сердце-горе, то на другой день уже ничего не оставалось. Поросенок в хлеву визжал с утра до вечера, грязный, как черт, в щетине, должно быть, водились вши, — Звирбулиене кормила его только травой, сорванной в саду и внизу у реки; на муку, чтобы подсыпать, и на охапку соломы, для подстилки, Август заработать не мог. Рядом с хлевом сколотили из старых досок и обрезков сарайчик и повесили большой замок, словно это была багажная кладовая. Сарайчик битком набит. Притащив обрезок жести или изразец от кафельной печи, Август подолгу возился там, освобождая место для новой вещи.

Он очень гордился своим домом. Никогда не уходил на работу и не возвращался, не окинув ласкающим взглядом хибарку из старых шпал, крытую ржавым железом, с покосившейся трубой. Каждый вечер один или в сопровождении матери обходил вокруг, прикидывая и подсчитывая, какой доход можно будет извлечь, когда все отстроят и приведут в порядок. От комнаты, выходящей окнами на большак, ожидали самую большую прибыль. Только подвернулся бы кто-нибудь, кто откроет лавку, — семь, восемь, может быть даже десять рублей обеспечены в месяц. Досчитавшись до таких капиталов, оба Звирбула на некоторое время умолкали, чтобы не отвлечь друг друга от созерцания чудесной, невероятной, но, кто знает, может быть и осуществимой картины будущего. Мечты, направленные в эту сторону, не знали удержу. «Вот бы в маленькую комнатку вставить окно побольше, пристроить стеклянную веранду, обсадить ее вьющимися бобами или хмелем, а еще лучше — при удобном случае выкопать корешок дикого винограда у вокзала и пересадить сюда, — пусть вьется. Почему бы тогда не жить здесь кому-нибудь из станционных служащих, скажем телеграфистов, а то и кладовщику. Работают они только по десять часов, могли бы посидеть на обвитой плющом веранде, выкурить папироску и почитать газету… Три или четыре рубля в месяц… Четыре рубля!..»

Даже вечером, лежа на своих нарах, Звирбулы не переставали рассуждать и спорить. Звирбулиене ругала Августа: сегодня на большаке встретил сына Гаранчей и выпросил у него папироску. Разве так необходим этот адский огонь во рту? Так — одна папироска, потом другая, пока не научится курить и сам не начнет покупать; весь дневной заработок пустит на ветер. Вот идет дождь, вода по трубе стекает на чердак, капает на плиту — разве там, на казенной постройке, нельзя добыть кусок жести и прикрыть дыру, чтобы не гнил потолок. Но он ленив, как бревно, и с каждым днем делается все неповоротливее, утром спит до восхода солнца, будто из сна можно сварить кашу…

158
{"b":"579156","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Смелость не нравиться. Как полюбить себя, найти свое призвание и выбрать счастье
Приход Теней
Русалка и миссис Хэнкок
FERA. Апокалипсис: пособие по выживанию
Мир измененных. Книга 1. Без права на ошибку
Девушка с деньгами
А утром пришел Фо…
Джедайские техники. Как воспитать свою обезьяну, опустошить инбокс и сберечь мыслетопливо
Доктор Живаго