ЛитМир - Электронная Библиотека

Потом взялась за стирку. До сих пор она стирала только щелоком, принося золу из риги, — руки простирала до крови, но рубашки все же оставались серыми, будто немытыми. Теперь она взяла из шкафа кусок мыла с синими жилками. Принялась греть в большом котле воду, хотя Светямур разрешал пользоваться только маленьким котелком, чтобы дров шло поменьше. «Что-то он теперь скажет?» — подумала Лиена, полная злобной радости, и пощупала карман юбки, куда утром на глазах у всех засунула ножик.

Но Светямур, придя обедать, не сказал ни слова. Нахмурившись, покосился на кусок мыла, кинул взгляд под кровать, поморщившись, втянул носом воздух, — казалось, у него нестерпимо болят зубы.

Когда ушел, Лиена принялась за белье. Мориц принес и бросил свои штаны и рубашку, нарочно вымазанные навозом. Лиена только этого и ждала. Прежде чем негодяй успел удрать, ловко схватила его за вихры, пригнула голову к полу и стала тыкать носом в грязную одежду, — из носа даже кровь пошла. Потом отпустила, отшвырнув ногой штаны и рубашку за печь, под нары.

— Такое же грязное и наденешь. Я вас, чертей, выучу!..

К поздней осени она действительно их выучила. Мориц и Курт ходили в чистых рубашках, долго вытирали носы, прежде чем осмелиться подойти к столу. Если они начинали на дороге приставать к проезжим, выходила Лиена, и мальчишки исчезали, как перепуганные лисята. Теперь даже в лесу не смели кричать и безобразничать, зная, что это не пройдет даром.

Со Светямуром стряслось небывалое. Завел трубку, вначале только изредка набивал ее табаком из кисета своего работника, но вскоре начал покупать собственный табак. Теперь он сосал трубку без передышки, целыми днями, морщась и сплевывая, словно хотел вместе с горькой слюной выплюнуть все угнетающее, что вторглось в его жизнь. Но, должно быть, и это не помогло. Наступили дни, когда подмастерье работал один, а мастер стал пропадать из дома. Возвращался под хмелем, а иногда до того пьяный, что с трудом добирался до кровати, валился на нее и на другой день храпел до обеда. Лиена смотрела с бесконечным отвращением и думала: пусть пьет, авось зимой свалится где-нибудь в сугроб, да там и останется…

Кажется, обо всем знали уже и соседи. Калвициене однажды зашла во двор Кепиней и спросила Лиену:

— Что тут у вас происходит? Говорят, Светямур начал пить? С чего бы?

— Должно быть, потому, что ему так нравится, — отрезала Лиена. — А возможно и потому, что вы не приходите напоить его молоком из бутылочки.

Калвициене покачала головой.

— Не издевайся, Лиеночка, не испытывай бога. Мало ли мужей пропило свои усадьбы, не то что деньги!

— Этого только и жду, — злорадно рассмеялась Лиена. — Тогда этих волчат отдадим в пастухи, а сами с Светямуром пойдем батрачить.

Сама знала, что не следовало так говорить. Но ведь кроме Светямура она больше всего на свете ненавидела Калвициене, толкнувшую ее в эту яму. Хотя теперь уже многое изменилось. Лиена давно не носила ножа в кармане, сама властвовала и распоряжалась в доме. Надобность наказывать мальчишек давно уже отпала, но она еще не могла отказать себе в этом, Светямура держала в постоянном страхе, — пусть думает, что вот-вот случится нечто, еще более ужасное. В нее вселился другой человек и с каждым днем все более вытеснял прежнего. Терпеть не могла хозяйских кур — они с криком разлетались от загородки поросенка, едва Лиена открывала дверь хлева. Разве могла бы она раньше с таким равнодушием смотреть на кошку, которая со страшными усилиями карабкалась по лестнице на чердак, держа в зубах своего запоздалого котенка, чтобы спасти его от холода? Вспомнила Анну Осис, которая скитается со своим ребенком по белу свету. Кто знает, может быть, и самой так же придется…

Но и об этом подумала равнодушно и спокойно, с той же немного злой усмешкой, как и обо всем. Сейчас у нее всего вдоволь. Вначале приказывала Светямуру: «Дай мне рубль! Дай полтинник!» Теперь весь бумажник в ее распоряжении, — сама принимала деньги за готовые дуги. Коробейник Лейпка зачастил в Кепини, и в сундуке Лиены появились разные ненужные безделушки. Завелся и зеленый шелковый платок, но она ни разу его не повязала. Для кого ей было наряжаться?..

Лиена вынесла в ушате пойло поросенку. Земля посреди двора Кепиней смерзлась буграми, можно сломать ноги. Она остановилась и огляделась, как бы ища чего-то.

Когда успели облететь красные клены на опушке леса Силагайлей? Ели стояли темные, нахмурившиеся. Зелень с земли исчезла. Вспаханное поле и целину, поросшую кустами можжевельника, покрывал белый иней.

Нет, нечего ждать ей, совершенно нечего. Пристально посмотрела на пасмурное небо и подумала:

«Скоро выпадет снег. И тогда наступит зима».

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

В Дивайской волости никто особенно не удивился тому, что хозяин Бривиней отказался от должности волостного старшины. Злополучный пожар так потряс его, что он больше не мог заниматься общественными делами. На сердце он уже давно жаловался, а после этого несчастья совсем поседел и лысина стала еще заметнее.

Нельзя сказать, чтобы в волости очень сожалели о его уходе. Среди усадьбовладельцев у Ванага особенно приверженцев никогда не было. Хозяева средние, помельче и победнее считали его высокомерным, хотя их неприязнь коренилась в обычной зависти к богатому. Упрекнуть Бривиня можно было не в чрезмерной заносчивости и хвастливости, а лишь в некотором самомнении и излишней уверенности в своем богатстве и уме. А если хорошенько вдуматься, то и перепалка с Рийниеком не делала ему чести. Сумасшедшая езда летом на санях, мытье колес вином и другие причуды теперь, спустя несколько лет, казались непростительными мальчишескими выходками. Жизнь стремительно неслась вперед, люди становились другими, старые оценки уже не годились: великое и малое, достойное восхищения и достойное презрения, — все представало в новом свете.

Самыми решительными противниками Бривиня были хозяйские сынки и ремесленники. Они никак не могли простить ему большой подушной подати и настойчивых взысканий недоимок, казавшихся вопиющей несправедливостью. Мартынь Ансон был слишком хитрым, чтобы открыто показывать свою ненависть к старшине, но тем пламенней ненавидел Бривиня его брат — портной, которому пожар в Бривинях, пьянство Екаба и бегство Анны Осис в Ригу доставили неисчерпаемые возможности для нападок. Благодаря стараниям портного Ансона и его приверженцев, гордый титул «хозяин Бривиней» перестали произносить почтительно, он начал звучать иронически. «Господин Бривинь» незаметно превратился в «старого Бривиня». Сына его никому и в голову не приходило называть барином, господином, этот пьянчужка так и остался бривиньским Ешкой. Жизнь быстро менялась, становилась все более утонченной, — многие зажиточные испольщики обзавелись телегами на железном ходу, а усадьбовладельцы разъезжали на дрожках и линейках и сами начали величать друг друга «господами». Все хозяйские дочери стали называться барышнями, и даже батрачки, те, что покрасивее, обижались, если к ним обращались запросто. Хозяйские сынки и щеголи, вроде Мартыня Ансона, приходили в церковь в манишках со стоячими воротничками и в галстуках, стали курить только папиросы. Разумеется, к новому волостному старшине, Яну из Яункалачей, нельзя было обращаться иначе как «господин». Он немного говорил по-русски и мог объясниться с комиссаром, приставом и другими чиновниками, которые теперь ведали всеми земскими делами. Правда, незавидная слава держалась за яункалачским Яном: он выгнал своих стариков на Волчью гору, в недостроенный дом. Но все хорошо знали, что со старухой Яункалачиене не ужилась бы и самая покорная невестка, а свояченицу Рийниека никак нельзя было причислить к таковым. Да и землевладельцы все больше замыкались в своих усадьбах, расширяя хозяйство, события в любой семье уже не захватывали всю волость, как прежде. Жизнь требовала, чтобы должность волостного старшины занимал человек нового склада, и не удивительно, что на место Бривиня выбрали Яна из Яункалачей.

168
{"b":"579156","o":1}