ЛитМир - Электронная Библиотека

— Теперь уж не долго ему скрипеть, — успокаивала Битиене. — Когда начинают кутаться в шубу и живьем в печь лезут, тогда недолго ждать.

Ждал ли этого Ешка, по его виду трудно было судить. Он клевал носом и напевал свою любимую песню про батрацкую рожь.

С Ешкиной рожью не вышло так, как рассчитывал Бите. Старый Бривинь велел батракам запрячь четырех коней, и за день весь урожай перевезли домой. Эту рожь обмолотили первой. Солому сложили в отдельный омет. Но наутро соломы не оказалось — Бите до рассвета заграбастал ее себе. Покоя ради старый Бривинь стерпел, хотя на сердце так и кипело.

Насыпав два воза зерна, Ешка отправился в Клидзиню. Для верности старый Бривинь послал с ним двух батраков. Те вскоре вернулись с пустыми мешками. Ешка остался в Клидзине дожидаться, покуда Симка удосужится проверить все и подсчитает деньги. Никто в Бривинях не знал, через сколько дней Ешка вернулся. Отоспавшись, он выпросил у старшего батрака полтинник и послал пастуха в Виксенскую корчму за полуштофом…

Оборвав причитания Лизбете и Межавилциене, старый Бривинь в последний раз стукнул кулаком по столу и накричал на них. Теперь эту привычку отца перенял и Ешка и еще шумнее проявлял ее в домике Лауски, сам старик становился все тише и замкнутее. Все так же отсиживается дома, на солнечной стороне, но странно — ему казалось, что он уходит куда-то все дальше и дальше, в холодную тень, где шубу приходилось запахивать плотнее, а самому сжиматься в комок.

И другие странности проявлялись у старого Бривиня. В конюшню он заглядывал часто, особенно в зимние ночи, когда чуть свет надо было ехать в лес, — на батраков ведь нельзя положиться, что лошади будут хорошо накормлены. Но никто не мог вспомнить, чтобы он хоть раз зашел в новый хлев. А в былые времена хозяин забегал посмотреть каждого новорожденного теленка и даже ягнят. Часто вспоминала Лизбете последнее лето перед уходом Мартыня Упита и Андра Осиса, когда весь хлев был вычищен за два с половиной дня. Помнится, Ванаг сам взял топор и гвоздь и прибил к стене конец жерди, чтобы при вывозе навоза она не свалилась и не разрушила ласточкиного гнезда, которое птичка по глупости там слепила. За Брамана ведь нельзя поручиться, он был способен и на такое грешное дело… А в этом году навоз вывозили целую неделю, и сам даже не заглянул в хлев, не посмотрел — все ли хорошо сделано.

К скоту у старого Бривиня было странное отношение. Он никогда не вставал с постели, пока коров и овец не угонят на пастбище. Когда в полдень или вечером стадо гнали домой, он уже заранее забирался в дом, чтобы не видеть скотины. И если случалось, что на пастбище громко мычала корова, он, как мальчишка на станции, испуганный внезапным паровозным свистком, затыкал уши и морщился.

И к Браману относился непонятно. Первое время, когда тот целыми неделями работал в Айзлакстском лесу, а потом неделями торчал у Рауды, пропивая заработанный четвертной, хозяин Бривиней старался не пропустить ни одного слуха об этом бродяге. Но страховые деньги были получены, новый хлев выстроен, сплетни вскоре утихли. Даже пьяный Мартынь Упит только отмахивался, когда кто-нибудь заводил болтовню о пожаре. А портному Ансону и самому надоело повторять одно и то же: у него накопилось много новых россказней, которые выслушивали более охотно. Бывший штудент, говорят, подольстился к Бауманиете, и Битиене даже палкой не могла его выдворить. Анна Осис с дочерью шатаются в Риге по Даугавскому рынку и попрошайничают. Лиена Берзинь своему колонисту поранила топором уже обе руки — бедняга теперь пьет у Рауды горькую и плачется на свою судьбу.

Рийниек давно уже перестал бахвалиться, что потребует следствия по делу с пожаром. У него своих забот хватало: Рийниеце сидела в лавке, каждый божий день пекла блины из белой муки; ящик с конфетами всегда пустой; школьники по дороге в училище перестали к ней забегать, а шли к Миезису, где за копейку можно было купить любую конфету на выбор.

Да, жизнь ушла далеко вперед, и никому уже не было интересно знать, что говорит и делает бродяга Браман. Но старый Бривинь прислушивался к каждому слову о нем. Лизбете понимала, почему он морщится, почему у него вздрагивает седая борода. Прямо горе, когда знаешь ближнего так же хорошо, как свои болячки.

Совсем неожиданно все началось сызнова. Никто не знал, откуда это пошло, но в волости заговорили, что дело с бривиньским пожаром опять поднимают. Кто-то как будто слыхал, что Анна Смалкайс в Курземе у русских проговорилась, и это дело дошло до ушей высоких господ. Кто-то другой утверждал, что это не Анна, а пьяный бривиньский Ешка намолол вздору в Клидзиньском трактире. Третий уверял, что дело начала супруга начальника станции — господина Янсона, она, как член общества защиты животных, не могла оставить безнаказанной гибель трех телок, сгоревших в Бривинях.

Лизбете вначале думала, что первая услыхала неприятную весть, но вскоре поняла, что ошиблась. Старый Бривинь в своей норе знал обо всем; он, как крот, уже издали почувствовал по дрожанию земли шаги приближающегося врага. К еде его приходилось тащить силком; иногда, сидя за столом, так и забывался с полной ложкой в руках. Лизбете не могла спать по ночам, настороженно прислушиваясь, как на другой половине, на бывшем месте Лауры, он лежит тихо, но не спит, и вдруг приподнимется на локтях и повернется к окну. Лизбете изнывала и уставала, особенно потому, что днем на ее плечах лежало все хозяйство. Ешка дома почти не жил. Когда его не было, Лизбете в темноте прислушивалась к каждому шороху, даже шум в ушах порождал напрасную надежду, — вот, вот он идет… наконец-то домой приплелся!.. Днем, когда она видела Ешку, пробиравшегося вниз к домишку Лауски, ее так и подмывало выбежать на улицу, вырвать кол из загородки и встать на пути сына — так позорна и унизительна была для Бривиней его дружба с рвачами и жуликами, которых сторонился каждый уважающий себя батрак. Конечно, там не было ничего такого, о чем плел портной Ансон, этот старый брехун, но кто знает, может быть, в домике Лауски происходит что-нибудь и похуже, ведь только от доброго сердца Битиене не ставила бы на стол горшок с маслом…

Лошадник Рутка зачастил в Бривини каждые две недели. Последние охапки клевера добирал он с чердака хлева и уминал на своем возу, где уже лежал мешок сена от Осиса. Денег на жалованье батракам пока еще хватало, но записывать выдачи Лизбете иногда забывала; если просила записать, то старик выводил такие каракули, что, должно быть, и сам не разобрал бы. А если вдруг умрет, кто сумеет разобраться в его подсчетах.

О смерти мужа она теперь думала так же часто и столь же равнодушно, как в свое время о смерти свекра. Разница только в том, что этой смерти она не ждала с нетерпением, не видя во вдовстве ничего хорошего. Но надоел он ей по горло, стал таким же костлявым, как и его отец, только ниже ростом и более сгорбленным; не хватало только, чтобы так же кашлял и харкал. Из предосторожности его вместе с кроватью вынесли в комнату дворни, девушки потеснились немного, а ткацкий станок уже третий год сюда не вносили. Казалось, старый Бривинь не соображал, что его поместили на бывшем отцовском месте; возле кровати так же поставили табуретку, а на нее — кружку с водой. Его равнодушие возмущало Лизбете, словно он уже не живой человек, а чурбан, которому все равно, в каком углу он брошен. Переменилась и сама хозяйка. Как-то она нечаянно увидела себя в зеркале и испугалась. Это уже не Лизбете, некогда гордая супруга Бривиня. Нос большой и острый, как вороний клюв, лицо словно сухая щетка, волосы совсем седые. Долго просидела она сгорбившись, потом покачала головой. «Да, да… ведь иначе и быть не могло… Старик… Ешка… и Лаура… Каково пережить! Эта паскуда совсем уже не стыдится — и в церковь и в Ригу — повсюду с Клявинем. Из-за нее на людях и показаться нельзя. И если еще начнут ворошить эту старую историю с пожаром…»

Неожиданно произошло событие, которое, казалось, должно было повернуть все в лучшую сторону. Две недели Браман пил напропалую. Однажды ночью Кугениек подобрал его у железнодорожного переезда с обмороженными ушами. А два дня спустя Брамана нашли повесившимся на клене около большака, напротив дома доктора. Повесился на своем же ремне, лапти касались снега. Трое подводчиков, назначенных волостным старшиной, зарыли его в самом дальнем углу кладбища, за часовней, рядом с могилой конокрада Марча Райбайса, убитого пастухами три года тому назад. Все же место Браману досталось не самое плохое — песок в глубине сухой, и гроб не мок в воде, как на кладбищенской болотистой низине, где хоронили бедняков и нищих из богадельни. Полевица росла там так густо, что только старожилы могли показать, где зарыт Марч Райбайс. Так как портной Ансон успел уже оговорить и нового волостного старшину, тот возненавидел всех Ансонов и в отместку назначил тележника в могильщики. Эту тяжелую работу нельзя было делать трезвым, но и под хмельком нести тяжелый гроб было не под силу. Они тащили его от часовни до могилы волоком, яму вырыли такую, чтобы только как-нибудь втиснуть в нее гроб. Принятая у дивайцев глубина для могил — семь футов, но Мартынь Ансон сказал так:

172
{"b":"579156","o":1}