ЛитМир - Электронная Библиотека

Именно в эти годы Андрей Упит на деле доказал, что истинным писателем, а значит и общественным деятелем, так или иначе влияющим на формирование сознания широких читательских масс, может быть только тот художник, который исповедует и свято придерживается принципа: «Ни дня без строчки».

В эти годы Андрей Упит становится признанным лидером передовой латышской литературы, развивающейся под знаком открыто тенденциозного утверждения идеалов революционно-освободительной борьбы. И «скриверский затворник» в «лиловых сумерках» ночи выходит на поле брани, чтобы обличить позорную вакханалию мародеров, глумящихся над телами павших. Это была подлинная борьба, формой которой была прежде всего публицистика.

Консолидация прогрессивных сил в легальной форме была возможна лишь путем создания широкого читательского актива вокруг журналов. Таковым является журнал «Изглитиба» («Просвещение»), в котором сотрудничал Ян Райнис, а после его закрытия общественно-литературный ежемесячник «Домас» («Мысль») и литературно-критический альманах «Варде» («Слово»).

Это была литературная повседневность, борьба с открытым забралом, требующая моментального оперативного решения. Но, кроме работы на переднем крае литературной борьбы, Андрей Упит со свойственной ему обстоятельностью и скрупулезностью пишет «Историю новейшей латышской литературы», в которой он, по его же словам, «творил суд над своим прошлым и, выступая против декадентского направления, старался яснее определить и свои общественные и эстетические идеалы».

«Суд над своим прошлым» писатель творил всю жизнь, именно в «самоанализе» собственного творчества, в преодолении самого себя перед ним открывался путь «в гору», то есть путь к самому себе.

Первая мировая война прервала труды и направила дни Андрея Упита по неожиданному и непредвиденному им самим руслу. Летом 1915 года он эвакуируется из Скривери. Путь его лежит почти через всю Россию в нефтяной город Баку к писателю Эрнсту Бирзниеку-Упиту.

Это была его первая дальняя дорога, непривычная и по-своему тревожная. Печальная красота и величие российских просторов, Валдайские горы, овеянная легендарным духом Москва, мать земли русской, виноградники под Новочеркасском, меловые берега Дона, зубчатые отроги Кавказских гор, белая шапка Казбека, уже знакомая по стихам Пушкина и Лермонтова, Каспийское море, по берегу которого гуляет песчаный вихрь. Все это промелькнуло, проползло перед глазами человека, никогда ранее не покидавшего пределы «своего клочка» своей «земли зеленой».

Что напишет об этом Андрей Упит? Не написать он не может — таков уж его характер и склад ума, привыкший все увиденное записывать на любой, попавшийся под руки, клочок бумаги. «Вообще во время этого путешествия мне, — отметит он с присущей для него суровой откровенностью, — к сожалению, пришлось убедиться, что незнакомая природа в действительности не так ярка и роскошна, как нам это кажется издали… И то, что нас издали поражает своим величием, вблизи оказывается куда проще и обыденней. Это, между прочим, замечание тем путешественникам, которые в чужих странах считают своим долгом захлебываться от восторга и восхищения».

Это не квасной патриотизм, а открытая полемика с обывательским легкомыслием. И в то же время это откровенное провозглашение своей связи с родными краями, с родной, до боли в сердце, природой.

Андрей Упит возвращается в Латвию.

И все-таки путевые впечатления не пройдут даром, как не проходил даром ни один факт человеческого бытия, подмеченный зорким писательским глазом. Нет, в его произведения почти не войдут чуждые сердцу и уму пейзажные зарисовки, но то умение изобразить «пространственное перемещение» героев, о котором говорил в своем письме к Андрею Упиту Александр Фадеев, возможно, пришло именно в те «дни», когда упитовская «земля зеленая» проплывала мимо окна вагона.

Февральскую революцию 1917 года Андрей Упит встретил в Риге, а когда забурлил водоворот событий, его избирают в Совет рабочих депутатов и исполком Совета. Литературная работа временно отложена, и писатель все свое время отдает заседаниям в различных комитетах и советах.

Впрочем, «все свое время» — это не совсем точно, на заседания отводится весь день, а ночь — принадлежит публицистике. Передовые или обзоры для «Известий» Совета, статьи для газет «Циня» («Борьба») и «Лаукстрадннеку Циня» («Борьба сельскохозяйственных рабочих») пишутся почти ежедневно, и почти ежедневно голос писателя зовет народ продолжать борьбу, не забывать о том, что притаившиеся силы реакции готовы в любую минуту покуситься на завоеванную таким трудом свободу.

21 августа 1917 года в Ригу вступают войска кайзеровской Германии. «Под кованым каблуком» (так Андрей Упит назовет один из романов, посвященных этому страшному времени) трудно надеяться остаться на свободе, и сорокалетний писатель оказывается за решеткой. Но и в тюремной камере № 114, на голых нарах, он не выпускает из рук карандаша.

«Всегда и везде» относилось даже к условиям тюремного режима. Именно в камере он напишет книгу рассказов «Оттепель», где недавно пережитые события вновь оживут в образах революционеров, верных своему долгу, и в образах буржуа и мещан, жалких в своем эгоистическом корыстолюбии и алчности.

Выйдя из тюрьмы весной 1918 года, Андрей Упит уезжает в родные Скривери, а когда всего лишь через полгода в Латвии устанавливается Советская власть, он вновь возвращается в революционную Ригу.

«Принимать или не принимать?» — так вопрос не стоял и не мог стоять. Как и его великий соплеменник Ян Райнис, Андрей Упит мог бы сказать: «Я всегда надеялся на социализм и коммунизм, так как свободу развитию народов буржуазное государство больше дать не может. Там, где решается борьба между капитализмом и социализмом, я могу быть только на стороне социализма, где всегда и был. Формула „свободная Латвия — в свободной России“ значит — „Социалистическая Латвия в Федеративной Социалистической России“. Это я жду от вас…»

Именно в «свободной Латвии — в свободной России» Андрей Упит с первых же дней Советской власти возглавил отдел искусства Комиссариата просвещения и как представитель власти занялся организацией ряда культурно-просветительских учреждений — Рабочего театра, Оперного театра, Художественного музея.

Времени для литературного творчества у Андрея Упита почти нет, и все-таки его публицистические статьи и стихотворения появляются на страницах революционных газет.

Блестят штыки, шаги грохочут,
Бойцы идут, равняя строй,—
То, вырвавшись из плена ночи,
Наш красный полк шагает в бой!
Над нами пламенеет знамя,
И льется песня, сердцу в лад,—
Кто для борьбы рожден, тот с нами!
Туда, где пушки бьют в набат!..
(Перевод В. Шефнера)

«Вырвавшись из плена ночи», Андрей Упит снова оказывается на переднем крае культурного строительства молодой Советской республики. Его идеал — пролетарское искусство (в гораздо более широком смысле, чем это понимали «пролеткультовцы»), и именно этому идеалу он готов служить, не щадя своих сил.

После временного поражения Советской власти он покидает пределы Латвии, а в 1920 году возвращается на родную землю. Но «независимая» буржуазная республика оказалась независимой только на бумаге и в красноречивых выступлениях либеральных депутатов сейма. «Свобода и демократия», принесенная на штыках интервентов, была свободой и демократией для «серых баронов», арестами и тюрьмами обернулась она для всех прогрессивно настроенных людей.

И так же как три года назад, оказавшись «под кованым каблуком» кайзеровских «освободителей», Андрей Упит снова попадает за решетку. Ненавистный буржуазии писатель обвиняется в коммунистической деятельности. Ему грозит суровая расправа, недаром на страницах одной, весьма верноподданической, газеты появляется знаменательная и красноречивая фраза: «Берегитесь, Андрей Упит опять выпустил свои звериные когти и собирается поразить всех простофиль своим тигриным рычанием!» Но дорвавшиеся до власти охранители свободы могли и не только угрожать (11 июня 1921 года был расстрелян видный писатель-коммунист Аугуст Айрас-Берце). Однако могучая волна народного негодования вырвала Упита из застенка.

5
{"b":"579156","o":1}