ЛитМир - Электронная Библиотека

Только возле березовой аллеи, у пасторской усадьбы, Мартынь оглянулся. Соперники только что поднялись на горку и больше не старались их нагнать. Победители переглянулись смеющимися глазами — поездка превзошла все ожидания. Мартынь придержал лошадей, чтобы бежали тише. Когда они поравнялись с яблоневым садом усадьбы Сниеджас, на церковной колокольне зазвонил Томас — из аллеи на большак выехал пастор.

Пакля-Берзинь еще издали поспешил навстречу принять вожжи и привязать лошадей к коновязи у корчмы. Мартынь Упит стащил с саней попону и набросил на лошадей: у вороного вокруг хомута бугром сбилась пена, а у Машки дрожали ноги, с пахов беловатыми струйками сбегал пот. Когда возница подошел, чтобы вынуть покрытые пеной удила, она отворотила морду и сердито фыркнула.

Неторопливой рысцой подъехал Калвиц и остановился рядом, его крупные передние зубы блестели из-под висячих белесых усов. Калвициене тоже улыбалась: хозяин их Андра небось всем показал, как ездят дивайские хуторяне. Только чуть спустя подъехал шагом и Букис, Волосач казался совсем-совсем равнодушным: ему спешить некуда, на такой тележке можно посидеть и подольше!

Ванаг размял затекшие ноги. Теперь следовало бы пропустить полштофа пива. Но Тамсааре, проклятый эстонец, никогда не открывал корчмы до богослужения, окно прикрыто ставнями. Они перешли через дорогу и стали подниматься на горку к церкви… Под липами толпились девицы, торопившиеся еще раз заправить под платочки волосы и накусать губы, чтобы покраснее были. Только что подошедшие мужчины рассказывали о сумасбродной поездке господина Бривиня, и все с изумлением и восхищением поглядывали на поднимавшихся в горку хозяина и его старшего батрака. Когда они подошли к церковным дверям, звон внезапно умолк — это был знак, что подъехал пастор, но им обоим показалось, что это в их честь.

Церковь была битком набита — казалось, никому не найдется больше места, особенно тесно на левой, женской половине. Они протиснулись по проходу, где мужчины и женщины стояли вперемежку, до передней скамьи у алтаря. Господин Бривинь редко бывал в церкви, но все знали, что, кроме как на первой скамье, он нигде не сядет. Какой-то старичок проворно вскочил, и так же проворно Мартынь Упит занял освободившееся место, он знал, что остальные потеснятся. Оставить стоять Ванага — невозможная, просто немыслимая вещь.

Спокойно и чинно уселся Мартынь и сразу принялся разглядывать разукрашенную цветами кафедру. В большой толпе Мартынь всегда чувствовал себя неловко, а в особенности сегодня, когда, казалось, все глядели только на него и на его хозяина. Но смущение прошло скоро, он поднял голову и сияющими от гордости глазами поискал кого-то в толпе.

На мгновение где-то на скамье у самого входа показался преподобный Зелтынь — маленький, со слезящимися глазками, с отвисшей нижней губой, — он сидел, преисполненный лютой злобы, и видел вокруг только мерзость и грех. Лиза, должно быть, стояла там же в толпе, но ее Мартынь Упит не заметил. Айзлакстцев, как обычно, было больше, чем дивайцев, — приход назывался айзлакстским, поэтому они посматривали на соседей свысока, как на пришлых, и старались всегда пробраться поближе к кафедре и алтарю. Зато дивайцы считали себя во всех отношениях выше. Ведь любой айзлакстец говорил, смешно растягивая слова, лошадь запрягал так неумело, что дуга ходуном ходила, в мешок насыпал только две пуры ржи, в корчме выпивал на пять копеек, а шумел на рубль. Мартынь Упит окинул айзлакстских рассеянно-презрительным взглядом. Конечно, трудно не заметить Салиниете в ее клетчатом шелковом платке на голове: высокая и худая, она стояла прямо против кафедры, опершись на спинку передней скамьи. Ее девчонка была уже ростом почти с сине-серого бородатого Моисея, который подпирал затылком кафедру и держал в руках исписанные скрижали с заповедями.

Кафедру не видно было из-за цветов и зелени. Вдоль перил алтаря девушки протянули гирлянду из брусничника и белых цветов, а позолоченную раму огромной картины обвили зеленовато-рыжими колосьями. «Снопа три пшеницы извели», — подумал Мартынь Упит. Эта картина была величайшей гордостью Айзлакстской церкви. Ее писала сестра старой помещицы, фрейлина Ремер, такая же старая дева, только еще постарше. Картина получилась хорошая, однако чего-то в ней недоставало, что-то было не так. Однажды случайно забрел сюда из Германии странствующий подмастерье-маляр, у него при себе оказался особый лак; как только покрыли им картину, сразу все люди на ней ожили. Ну прямо живые — сколько на нее ни смотрел Мартынь Упит, все не переставал изумляться. Христос, правда, получился какой-то чудной; не будь это в церкви, можно было бы и посмеяться. Сидит, заломив руку, длинная юбка на нем подпоясана веревкой, волосы до плеч, как у девушек, бородка точь-в-точь как у Бите-Известки. Высокая женщина держит на руках ребенка, а тот, верно, думает, будто Христос поднял руку, чтобы дать ему подзатыльника, поэтому прижался к матери, повернув к молящимся голый задик. Если бы мать не была такой молодой и красивой, можно было бы принять ее за Осиене, одна рука у нее до плеча голая, почти как у бривиньской Лиены, когда она стирает белье. Конечно, Мартынь тайком поглядывал именно на нее, притворяясь, что все время смотрит на Христа.

Учитель Банкин сидел за органом на хорах, над самым входом, и, задрав бородку, сердитыми покрасневшими глазами смотрел поверх молящихся — возможно, на ту же картину. Его помощник Балдав, высокий и плечистый, с гладким лицом и узкими-преузкими глазками, стоя выискивал кого-то на женской половине. Внезапно из-за картины вылез Томсон и вывесил на стене две черные дощечки с номерами псалмов. У него были седые, коротко остриженные волосы и нежное розовое лицо в коричневых веснушках. Держался он так, точно был не в церкви, а в каретнике приходского училища: и выражением лица, и каждым своим движением старался показать — до чего тут все для него привычно и обыденно. Он вынес из-за картины маленькую складную лесенку, взобрался на нее и зажег свечи на двух паникадилах с изогнутыми позолоченными рожками, потом, громко скрипя сапогами, поднялся на хоры раздувать мехи органа. При дневном свете чудесно колыхалось пламя свечей в двух позолоченных паникадилах, и перед картиной в двух высоких жестяных шандалах, а по бокам — в дутых серебряных семисвечниках. Одуряюще пахли цветы в душной, наполненной синеватой дымкой церкви; к их аромату примешивался запах пота и масла, которым мазали головы, а вокруг старшего батрака Бривиней неизвестно с чего сильно воняло дегтем. У пюпитра кафедры пылали темно-красные георгины, присланные бривиньской Лаурой, — в церкви все было проникнуто торжественным и праздничным настроением.

Но вот наверху, над входом, тяжело заскрипела педаль органа — это принялся за дело Томсон. Молящиеся принялись искать по номерам нужный псалом, но шуршания страниц уже не было слышно. Банкин заиграл. Мартынь Упит, вздрогнув, оторвал взгляд от картины и взглянул вверх. Фу ты, черт, что за басы, а между ними пробивался тонкий дискант. Гудело и свистело так, что нельзя было ничего разобрать в этой путанице, только порой дрожь пробегала по спине. Банкин работал и руками и ногами, — прямо удивительно, откуда бралась такая ловкость! Но вот он заиграл тише, проворковал в одном голосе, потом начал снова, теперь уже стало понятно — запели прихожане.

«Хвалите господа, князя величия святого…» Это «святое» — протяжное и низкое — прихожане выводили долго. Банкин и так играл медленно, а они растягивали еще больше, он уже гудел конец стиха, когда прихожане что есть мочи еще тянули «гусли ада проснутся». Нужно было, конечно, петь «да проснутся», по в книгу вкралась ошибка, и уже третье поколение пело «ада», из-за которого весь стих становился бессмысленным, но зато более таинственным и торжественным.

Пастор Харф или, как произносили дивайцы, Арп, вышел из-за картины, в черном сборчатом таларе, с белыми уголками под бороной, высокий, величавый и торжественный. Когда он во весь свой рост показался на кафедре, Банкин сильным толчком заставил смолкнуть орган, и в церкви наступило гробовое молчание. Пока пастор стоял, прижав лоб к пюпитру, рядом с его ушами пылали красные георгины бривиньской Лауры.

75
{"b":"579156","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Между Фонтанкой и Обводным каналом южнее Невского
Сторожение
Жемчужные тени (сборник)
Утиная семейка. Комиксы о родителях и детях
Приверженная
Северное сияние
Ярлинги по рождению
Что вы несете, или Как разобраться в идеях великих философов, чтобы понять себя
Как создать свое новое тело