ЛитМир - Электронная Библиотека

Браманы — людишки маленькие, не стоило обращать на них внимание: всем было известно, как они ссорились, и никто не подумал вмешиваться и урезонивать. Здесь хватало и хуторовладельцев, и приятно видеть, что и у них иногда дела идут не лучше, чем у бедняков.

Свояк Бривиня из Вецкалачей в корчме никогда не присаживался, пил стоя. Сегодня ему пришлось изрядно помахать руками и повертеться, пока не нашлись три-четыре собутыльника, готовые послушать его умные речи.

— Вот пусть мне кто-нибудь скажет. — Он многозначительно поднял палец, выискивая взглядом слушателя, способного ответить на его вопрос. — Пусть скажет: если земля круглая и вертится, тогда почему у моей лошади не кружится голова, а у меня не слетает шапка? Выходит, мой шурин по ту сторону, в Америке, стоит вверх ногами? Почему же он тогда не падает?

Ответить никто не успел. В корчму словно темная туча ввалилась сестра Бривиня Юла — огромная, в большой шали, повязанной крест-накрест на груди, с кнутом в руке и грозной, волосатой бородавкой на щеке. Выпятив живот, следом за нею так же решительно вошел Ансис. Вецкалач, должно быть по горькому опыту, знал, что промедление смерти подобно. Воздетый вверх палец мигом опустился, важный вопрос остался неразрешенным, Вецкалач с поразительным проворством шмыгнул в дверь — главное, не подумали бы люди, что за ним гонятся.

Однако вслед ему грохнул взрыв смеха. Но поднявшийся шум внезапно оборвался, шеи вытянулись, лица повернулись к дверям передней.

Вошел хозяин Бривиней — высокий и надменный, задрав роскошную бороду; фуражка была слегка сдвинута набекрень, новые сапоги скрипели, каблуки с подковками гулко стучали по земляному неровному полу. Позади на некотором расстоянии с виноватой улыбкой плелся ссутулившийся, растерянный Мартынь Упит — точно прощенья просил. За ним упрямо продирался сквозь толпу палейцев дурачок Микель, будто без него здесь не могли обойтись.

Вилинь, как обычно клевавший носом на высоком табурете у стойки, попытался поднять отяжелевший палец.

— Тц-тц! Тпру! Бокстобой!

Господин Бривинь подошел прямо к стойке, легко отстранив локтем какого-то паренька.

— Три полуштофа и дюжину баварского. Екабштатского — от Икштейна или Лиелмуйжского. У Ликетта не пиво, а пойло. Ставь на прилавок, и пусть пьют все, кто хочет!

Сам Зиверс или Арп не приказали бы более повелительным тоном. В корчме стало так тихо, что слышно было бы жужжание мух над висячей лампой, если бы не шумели в передней. Хозяйка, пристроившаяся на скамье у столика, нацепила на нос очки и перелистывала календарь — она даже головы не повернула. Оба студента, с зелеными корпорантскими лентами на груди, выглянули из-за дверей. Рауда все еще раскладывал в ящике деньги и только чуть вздернул подбородок.

— Нет! Больше ничего нету.

Ванаг выпрямился и будто стал еще выше.

— Как нету? А если я заказываю?

— Нет — господин Рийниек все скупил…

Корчмарь обвел рукой вокруг — вот, мол, все пьют. Кто-то не сдержался, фыркнул, прикрыв ладонью рот, — казалось, вот-вот раздастся взрыв безобразного, оскорбительного хохота. Где-то в глубине комнаты Лиекнис помахал в воздухе полной меркой и, опрокинув в рот словно ягоду, проглотил. Господин Бривинь весь содрогнулся — его честь, его гордость висели на волоске. Горящий взгляд его пробежал по полкам — ни кренделей, ни булок, ни пивной колбасы, ни-че-го. Только сиротливо лежали две коричневые пачки сигар.

— Подай сигары! — процедил он, задыхаясь от гнева.

Прорвал обе пачки, одну сигару взял сам, другую сунул Мартыню, остальные десять бросил тем, кто сидел поближе.

Но это, конечно, пустяки, — что значили сигары Ванага в сравнении с водкой и пивом Рийниека… Такая скудость не делала чести господину Бривиню. Он сам чувствовал это сильнее всех, его глаза, как два змееныша, шныряли по комнате. Ага! Там, у двери немецкой горницы, стоял Волосач, спрятав руки в карманы брюк, и, задрав голову, смотрел вверх — можно было подумать, что он смотрит на небо, не будь тут вверху закопченного потолка. Господин Бривинь сжал кулаки и пошел прямо на него. Все замерли, даже студенты вытянули шеи, ожидая, что будет дальше.

Но ничего не произошло. Ванаг только заглянул в немецкую горницу. Там сидели Заринь и Саулит, на столе — недопитая бутылка вина. «Они здесь вино пьют…» — молниеносно пронеслось в мозгу Бривиня. Он бросился обратно к буфету. На верхней полке стояли в ряд шесть бутылок с красными головками, — конечно, он их и раньше видел, но не обратил внимания. Бривинь властно протянул руку.

— Откупорь вино, да поживей! Все шесть бутылок. — И так как Рауда чего-то медлил, сунул руку в карман жилета и бросил на прилавок красную десятирублевку. — Думаешь, денег у меня нет! — Тут его осенила новая мысль, и он крикнул дурачку Микелю: — Принеси ведро!

Все забыли про угощение Рийниека, у людей от изумления чуть глаза на лоб не вылезли. Спотыкаясь, прибежал из стодолы Микель с конским ведром.

— Выше держи! — приказал господин Бривинь.

Он взял откупоренную бутылку и опрокинул в ведро. Клокоча и булькая, лилась темно-красная жидкость. Одну за другой — все шесть вылил. Микель, откинувшись, держал ведро обеими руками и все время моргал. Вино брызгало ему в лицо. Опорожнив последнюю бутылку, Ванаг швырнул ее на прилавок, так что остальные пять подпрыгнули и зазвенели.

— Вынеси, обмой колеса у моей тележки!

Это было не просто приказание — каждое слово, как брошенная с размаху горсть крупного гравия, отскакивало от стен корчмы. Микель бегом кинулся в дверь. Мартынь Упит так и застыл с разинутым ртом и выглядел ничуть не умнее дурачка.

Но это было еще не все. Впечатление было настолько сильное, что самого господина Бривиня словно подхватило и понесло течением. Он снова сунул руку в карман, выхватил синюю пятирублевку, свернул в трубочку, чиркнул спичкой, зажег и поднес старшему батраку прямо под нос.

— Закуривай, голяк!

Мартынь нагнулся закурить. Бумажка горела большим пламенем, чуть-чуть опалила брови, но ему все было нипочем! Ванаг закурил сам — обжег пальцы, бросил наземь и придавил ногой.

— Едем домой! Ступай, выведи лошадь!

И оба вышли. Казалось, Ванаг вот-вот заденет головой за потолочную балку. Мартынь Упит обвел корчму торжествующе-презрительным взглядом. У обоих сигары великолепно дымились, толпившиеся в дверях палейцы и айзлакстцы отскочили в стороны.

Корчма вздохнула единым вздохом — в нем были и восторг и гордость дивайцев. Никто не смеялся: слишком величественным было это происшествие. Происшествие?.. Нет, легенда, которую будут помнить потомки, многие поколения потомков.

Как сговорившись, все повернулись к двери немецкой горницы. Но дверь была плотно затворена, там сидели тихо, как мыши.

Оба Андра разом перевели дух, разом подтолкнули друг друга.

— Видал?

— Да. А ты?

8

До обеда Лиена Берзинь пасла скотину на Спилвском лугу и на льняном поле. Но к вечеру она заметила, что Анна Осис мало-помалу перегоняет коров Озолиня в ее сторону, поэтому опять вернула свое стадо к заросшему ручью, а потом пустила на прибрежный луг. Уже несколько недель избегала она встречи с Анной. Ну, что ей скажешь? Люди нехорошо говорили про нее, страх как нехорошо, и все с издевкой, со злорадством. Осиене ходила, надвинув на глаза платок, и горбилась еще больше, чем бабушка карлсонских Заренов. Хозяйка тоже все время хмурилась и сердилась из-за всякой малости.

Где ей других успокаивать, когда у самой в сердце столько всего… До краев переполнено, как яма на Спилве, где убрали камень. Или разве Анна могла ей помочь? В хорошие дни у каждого найдется что сказать, а горе, как ноша на спине: неси один, а не можешь — ложись и помирай.

Под осень пасти скотину легче легкого. Мух мало, и те не очень докучают, коровы обмахиваются лениво и потому лишь, что на то им и хвосты даны, и оставлять их без дела — не годится. Повсюду такая отава, что не успевают объедать, овцы стали толстые и круглые, как шары. Лиена села на меже у ячменного поля, чтобы не пускать скотину в клевер, — больше делать было нечего.

94
{"b":"579156","o":1}