ЛитМир - Электронная Библиотека

— Пленного обязательно нужно взять! О-бя-за-тель-но! Ясно?

Мирошниченко молчал. Ему все было ясно, хотя он и знал, что успех будет зависеть от многих обстоятельств, которые трудно предвидеть заранее.

Из-за стола встал, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий потолок, комиссар. Окинув внимательным, теплым взглядом немолодого разведчика, он медленно подошел к нему почти вплотную и, положив руки на плечи, посмотрел прямо в глаза.

— Вы коммунист, Мирошниченко! Так вот. Это не только приказ командира — это и задание партии. Фашисты готовят наступление. Мы должны знать — где, когда, какими силами? Вспомните о жителях города! Какие испытания выпали на их долю: голод и холод, артиллерийские обстрелы и бомбежки…

Голос комиссара прозвучал совсем тихо, но, услышав его, сержант вздрогнул.

— Ну, а теперь…

Знал Мирошниченко, что нужно делать теперь. Много раз ходил он в разведку, много раз бывал на волоске от гибели. Привык к опасностям, научился сковывать свою волю разумом, подчинять ему каждый нерв и каждый мускул, трезво оценивать обстановку и быстро принимать правильное решение, находить выход из любого, казалось бы, безнадежного положения. Но никак не мог привыкнуть сержант к этому тихому голосу комиссара, каждый раз перед выходом в разведку напоминавшему о том, что считал он самым тяжелым и неприятным…

Вот и сейчас руки Мирошниченко медленно, очень медленно тянутся к ватнику, расстегивают пуговицы. Достав тщательно обернутый в целлофан партийный билет, он с минуту рассматривает его и, глубоко вздохнув, подает комиссару.

— Ну вот, Иван Степанович, — говорит комиссар, — помни, хоть и нет у тебя с собой партийного билета, но остаешься ты коммунистом! Действуй так, чтобы оправдать доверие партии, командования… Идешь опять с Поляковым?

— С ним, — односложно отвечает Мирошниченко.

Комиссар одобрительно кивает головой, зная о давней дружбе и сработанности разведчиков. Затем командир и комиссар жмут Мирошниченко руку и желают удачи.

…Накануне выхода на задание целый день пролежали они с Поляковым на «ничейной» земле и только к вечеру выследили наконец автоматчика, выдвигавшегося на ночь вперед за свои траншеи. И вот сейчас, распластавшись на снегу и бережно прикрывая ладонью дуло автомата, чтобы не набился снег, Мирошниченко внимательно смотрел: не вспыхнет ли ракета со знакомого места? Вышел ли сегодня гитлеровец на свой пост? Но ничего не было видно. Тогда он подавал команду, и они, осторожно ступая, продвигались дальше, по берегу широкого, замерзшего ручья.

Шли долго. Нейтральная полоса — еще недавно труднопроходимое болото, скованное теперь морозом, — протянулась на восемьсот с лишним метров. Но вот справа по ходу ручья показался мелкий кустарник, а за ним и должен быть автоматчик, всего в сотне метров от своих основных траншей.

Мирошниченко с минуту стоял неподвижно, потом свернул вправо, и они, низко пригибаясь, пошли через кустарник. На опушке снова долго лежали прислушиваясь. Невидимый в густом ночном мраке окоп безмолвствовал. Пальцы на руках и ногах начинало пощипывать. Тогда Мирошниченко сказал:

— Там вин чи ни, а ты, Поляков, обходь справа, а я навпрямки. И як пидийдешь, хватай и гукай до мене.

Разведчики разделились и поползли вперед. Мирошниченко наблюдал некоторое время за Поляковым, проверяя направление, в котором тот двигался. Но вскоре ночная темень поглотила Полякова. Сержант полз, затаив дыхание, не отрывая глаз от окопа, уже смутно, еле заметным бугорком вырисовывавшегося впереди. В голове его стучало, нервы, не выдерживавшие тишины, напряглись до предела.

Вдруг где-то справа едва слышно треснула надломившаяся ветка. Из окопа, который был теперь совсем близко, бухнул выстрел. Высоко вверх взвилась ракета и, оставляя за собой быстро гаснущий след, разорвалась, ярко, до боли в глазах, осветив все вокруг. Сержант ткнулся головой прямо перед собой и, не замечая, как мокнет и стынет от тающего снега лицо, замер. Потухающая ракета, бессильно брызгая мелкими искорками, упала рядом и, зашипев, погасла.

«Невже обнаружив?» — с горечью и страхом подумал Мирошниченко, и, будто в подтверждение его мыслей, из окопа полоснул, захлебываясь длинной очередью, автомат; пули почти над головой с присвистом и сухим пощелкиванием стали сшибать промерзшие ветки кустарника.

— Обнаружив! Все пропало! — решил Мирошниченко, упирая в плечо приклад автомата, готовясь открыть ответный огонь. Но стрельба оборвалась так же внезапно, как и началась. Из окопа донесся ошалелый крик насмерть перепуганного автоматчика, короткое, с сердцем, русское ругательство, глухой удар по чему-то мягкому, одновременно с кряканьем, и… снова все смолкло.

Сержант вскочил и бросился вперед, к окопу, из которого выбирался Поляков, тяжело волоча за собой оглушенного прикладом дюжего ефрейтора.

— Иван Степанович, есть! — возбужденно с придыханием проговорил он и, отдуваясь, добавил: — Ну и тяжел же, черт!

Шума опасаться теперь было нечего, С вражеской стороны часто забил миномет. То и дело чертили небо ракеты. Дробно, точно град по железной крыше, заколотил крупнокалиберный пулемет.

Мирошниченко и Поляков шли быстро, почти бежали, насколько это позволял глубокий, почти по колено снег и пленный, которого тащил Поляков. И вот, когда они уже выходили из кустарника, раздался негромкий, словно из-под земли, взрыв.

— Мина! — определил Поляков по знакомому глухому звуку и остановился, испуганно глядя, как Мирошниченко медленно и грузно падает на снег. Бросив все еще не пришедшего в себя фашиста, Поляков подбежал к сержанту, лег рядом.

Мирошниченко лежал на боку, загребал снег, подносил горстями ко рту и жадно глотал. Правая нога его, без валенка, с оторванной ступней, судорожно подергивалась. На снегу чернело, дымясь, бесформенное пятно. Как чернила на промокательной бумаге, оно быстро расплывалось по снегу, все увеличиваясь в размерах. Мирошниченко смотрел на изуродованную, кровоточащую ногу и, сжав зубы, молчал. Быстро нащупав в кармане индивидуальный пакет и разорвав оболочку, Поляков свернул жгут. Руки его заметно дрожали. Он часто повторял:

— Ничего, Иван Степанович, потерпи немножко. Сейчас перевяжу, и все. Перевяжу… и все… — Он сам не знал, зачем говорит эти почти бессмысленные слова. Очевидно, чтобы успокоить себя, так как, торопясь, он никак не мог справиться со жгутом.

Мирошниченко вдруг, оттолкнувшись обеими руками от земли, сел и, стараясь не смотреть на обезображенную ногу, стал помогать Полякову.

Со стороны траншеи послышались крики. Оттуда один за другим выскакивали фашисты и короткими перебежками, хотя никто и не стрелял по ним, приближались к кустарнику. Луна скрылась. Снова стало темно. Поляков крепким узлом завязал жгут.

— Сам-то до кустов доползешь? А я в один миг… прикончу этого…

Тогда сержант повернулся к Полякову и твердо незнакомым голосом сказал:

— Немца волоки в штаб! Немедленно!

Поляков не сразу понял, чего хочет Мирошниченко.

А когда понял, то все в нем возмутилось против такого решения.

— Никуда я его не поволоку, — не глядя на сержанта, сказал Поляков и решительно направился к темневшей на снегу фигуре незадачливого гитлеровца.

— Стой! — гаркнул Мирошниченко во всю силу своих легких и длинно выругался. Рванув к себе автомат, он угрожающе щелкнул предохранителем.

— Что ты, что ты, Иван Степанович! — изумленно зачастил Поляков, оборачиваясь и неуклюже размахивая длинными руками.

— Давай гранаты! — властно оборвал его Мирошниченко. — И к своим. «Языка» чтоб в аккурате… — и, видя, что Поляков все еще не двигается с места, закричал: — Иди-и! Да иди же ты!

Он слышал, как затрещали ветки, и только, когда Поляков скрылся в кустарнике, тяжело вздохнул.

В глазах на мгновение померкло. Потом в густой синей мгле Мирошниченко отчетливо разглядел редкую цепочку вражеских солдат. Она была уже близко, фланги ее загибались.

«Окружают», — догадался сержант, торопливо поставил все четыре гранаты на боевой взвод и аккуратно разложил справа от себя на снегу. Затем выложил ракетницу, взял автомат, деловито пошевелил локтями, удобнее подминая снег для упора, тщательно прицелился и нажал на спуск. Выстрелы прозвучали неестественно громко, звуки их, взбудоражив тишину, унеслись куда-то в сторону моря и еще долго раскатистым эхом замирали вдали. Мирошниченко стрелял скупыми, меткими очередями, и ему казалось, что он видел, как вздрагивает от выстрелов воздух.

13
{"b":"579340","o":1}