ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ка-рис То-фе! — крикнула Чиндамани. — Скажи ему, чтобы он опустил оружие, или мне придется убить его. Пожалуйста, скажи ему!

Унгерн и Сепайлов тоже колебались. Замятин понял, что им нужен мальчик. Но почему женщина не пробует убежать вместе с ребенком? И что она имеет в виду, говоря, что убьет его?

— Это бессмысленно, Замятин, — произнес Унгерн. — С вами покончено. Сухэ-Батор отступил. Члены вашей ячейки в Урге или мертвы, или сидят в тюрьме, ожидая своей участи. Если вы убьете мальчика, Кхутукхту останется жить. Если вы убьете Кхутукхту, мальчик будет служить мне, как он служил вам. И в любом случае Сепайлов убьет вас. Лучше просто бросить оружие.

Рука Замятина тряслась. Он с трудом контролировал ее. Он повернулся и посмотрел на Кхутукхту, потом снова повернулся к Самдапу. Сепайлов сделал шаг вперед. Замятин поднял револьвер и прицелился в Самдапа.

Унгерн кивнул. Сепайлов прицелился и выстрелил, попав Замятину в левое плечо. Рука с пистолетом дернулась, нажала на спусковой крючок и выронила оружие. Пистолет упал, как камень, тяжело ударившись о покрытый толстыми коврами пол.

Сепайлов пистолетом дал знак Замятину присоединиться к Кристоферу и Кхутукхту. Бурят повиновался, вцепившись в кровоточащее плечо.

Сначала никто не понял, что произошло в дальнем конце комнаты. Но когда Замятин двинулся в его сторону, Кристофер увидел, что Чиндамани склонилась над лежавшим на полу Самдапом. Ее длинные черные волосы закрыли мальчика, спрятав его лицо. Но из-под волос, словно лепестки крошечного цветка, пробивающиеся наружу из черной земли, показались капли крови, которых становилось все больше, и вскоре образовалась целая лужа.

Все молчали. Сепайлов продолжал держать на мушке Замятина. Унгерн наблюдал за женщиной и мальчиком. Когда она наконец подняла голову, капли крови скатывались с кончиков ее волос. Она молчала. Красноречиво было ее лицо в крови, ее глаза, смотревшие сквозь спутанные волосы на тех, кто молча застыл в комнате.

Кристофер встал. Он плохо владел своим телом, конечности его затекли. Он вспомнил слова Чиндамани, говорившей о пророчестве: ему придется умереть, чтобы родиться снова. Ее покрытое кровью лицо испугало его. Он знал, что ими овладел какой-то жестокий рок, поспешно ведущий их к неясному концу. Или началу: теперь было все равно.

— Разрешите мне подойти к ней, — сказал он по-английски, обращаясь к Сепайлову.

Русский не шелохнулся. Он держал на мушке Замятина, готовый выстрелить в любую секунду. Кристофер шагнул к нему, но Сепайлов стоял в том же положении. Он дал Кристоферу пройти мимо.

Унгерн зачарованно смотрел, как Кристофер подошел к Чиндамани и поднял ее. Пуля пробила Самдапу голову: о спасении не могло быть и речи. Он прижал ее к груди, осознавая тщетность всего на свете.

Они стояли, как восковые фигуры, — не слившиеся в единое целое, неподвижные, мечтающие каждый о своем. Не было молитв, которые могли бы заговорить кровь и пауков, не было жестов, способных вдохнуть в мертвых жизнь. Никто не видел движения Чиндамани, а если и видели, то не придали этому значения.

Из складок одежды она извлекла пистолет, маленький «ремингтон», который она умудрилась взять и спрятать на себе в сокровищницах Кхутукхту. Она толком не знала, как он действует, заряжен ли он и стреляет ли вообще. Она взяла его, не представляя, что будет делать с ним. Теперь она знала.

Первая пуля вошла в спину Сепайлова. Он упал, не издав ни звука, то ли мертвый, то ли парализованный. Замятин получил свой шанс. Он рванулся вперед, вытянув руку, чтобы подхватить выпавший у Сепайлова пистолет. В тот момент, когда он схватил оружие, она выстрелила. И еще дважды.

Замятин вцепился в воздух. Он пытался вдохнуть воздух и проглотить кровь. Он попытался еще раз, и кровь хлынула у него изо рта. Внезапно ноги его стали свинцовыми, и сильно закружилась голова, оторвавшаяся от всего, что ее окружало. Он слышал, как кашляет, задыхается, тонет в собственной крови. Перед глазами его затрепетал на бархатном небе красный флаг, превратившийся в кровь, залившую весь мир. И, наконец, он стал частью Истории, и небо опустело и стало черным, как ночь.

Чиндамани уронила пистолет. Она со стоном согнулась, закрыв лицо ладонями, и безудержно зарыдала. Со смертью Самдапа исчезла последняя частица ее прежнего мира. Ее любовь к Кристоферу уничтожила мальчика и тот мир, который он символизировал собой.

Кристофер подобрал пистолет. Он догадывался, кем был барон, и догадывался, что должен сделать, чтобы они вышли отсюда живыми. У фон Унгерна Штернберга висела на ремне кожаная кобура, но он так и не достал пистолет. Он безучастно смотрел на происходящее — скорее зритель, чем участник. Теперь он смотрел на Кристофера и пистолет в его руке так, словно это был цветок, который протягивал ему Кристофер.

Четкость смерти, ее абсолютность, ее законченность — вот что привлекало его в ней, вот о чем он думал в Урге долгими днями и ночами. Как просто, подумал он, как безыскусно, без аффектации. Только этим он и восхищался — высшим проявлением внутренней простоты человека. В смерти было совершенство, такое, какового он не видел ни в чем другом, и ему нравилось снова и снова видеть это совершенство, эту отчетливую простоту, снова и снова проявляемую в его присутствии.

А теперь пришел его черед. Пришел раньше, чем он ожидал, но он все равно был рад. Вполне подходящее время, чтобы умереть.

Кристофер поднял пистолет. В обойме оставалось еще несколько патронов, но ему должно было хватить одного. Он был совсем близко от барона и пристально смотрел ему в глаза. Для всех будет лучше, если фон Унгерн Штернберг умрет. Он приставил пистолет к голове барона и почувствовал, что спусковой крючок начинает поддаваться давлению его пальца. Барон не шелохнулся, не вздрогнул. Он терпеливо смотрел Кристоферу в глаза, и во взгляде его не было упрека.

Кристофер понял, что из этого ничего не выйдет. Он не мог играть роль палача. Даже если речь шла о казни этого человека. Он опустил пистолет и отбросил его в угол.

Снаружи раздался топот бегущих людей.

— Почему вы не выстрелили? — спросил Унгерн.

— Вы никогда этого не поймете, — ответил Кристофер, отворачиваясь, чтобы обнять Чиндамани. Она дрожала.

В комнату вбежала группа вооруженных людей. Они замерли, пытаясь понять, что происходит. Двое прошли мимо Унгерна и схватили Кристофера и Чиндамани, оттащив их друг от друга.

— Отпустите их, — резко скомандовал Унгерн.

Солдаты выглядели озадаченными, но приказ барона был недвусмысленным. Они опустили руки, оставив Кристофера и Чиндамани в покое. Кристофер нагнулся и поднял тело Самдапа. Оно было еще теплым. По рукам Кристофера потекла кровь. Он на мгновение прижал маленькое тело к себе, а затем передал его Чиндамани. Унгерн следил за тем, как Кристофер пересек комнату, подошел к телу Уильяма и бережно поднял его.

Они ушли, не сказав ни слова. Унгерн послал с ними человека, чтобы их беспрепятственно выпустили из дворца. Кхутукхту остался в комнате, сидя на горе подушек и нервно перебирая свои мягкие одежды. Его руки еще хранили запах лица мальчика. К рассвету от него не останется и следа. Он закрыл глаза, словно что-то забралось в окружавшую его темноту, и начал мечтать о свободе.

Глава 60

Они принесли тела в храм Майдари и оставили их там, у подножья гигантской статуи Майдари Будды. Между статуей и Самдапом не было никакого сходства, кроме того, что оба они не жили и не дышали. Чиндамани привела в порядок одежду и волосы Самдапа, но не пыталась скрыть то, что он мертв. Кристофер взял маленького плюшевого медвежонка и вложил в руки Уильяма, как делал это в Англии, когда тот засыпал. Слов не было.

Они покинули собор на рассвете. Первые лучи солнца уже коснулись его башен, и спавшие паломники поднимались, чтобы принять участие в первой молитве праздника. Они молили о рае и легкой смерти, которая бы привела их туда, о том, чтобы с их плеч упал тяжелый груз грехов и чтобы хватило еды на дорогу домой. Сегодня им ни в чем не откажут.

96
{"b":"581","o":1}