ЛитМир - Электронная Библиотека

Уже во время первого урока в наш класс вошли двое военных и с ними Иван Михайлович. У Ивана Михайловича было растерянное выражение лица. Из военных один был высокий, с молодым лицом, но совсем седой. Говорили тихо, но мы все же услышали, как тот, который пониже, прошептал:

— Белить будем заново.

— Конечно.

— А как общее впечатление?

Высокий военный произнес:

— Пойдет…

И это короткое слово решило судьбу нашей школы.

Перевозили все имущество на лошадях. Старшеклассники грузили на телеги парты и шкафы. При этом они держались очень важно и покрикивали на нас:

— Эй, мелкота, а ну-ка из-под ног!

А нам тоже хватало работы. Я сходил в новую школу несколько раз: унес два глобуса, затем какие-то физические приборы со стрелками, потом два рулона географических карт.

Мы растянулись по всей улице — кто нес чучела из биологического кабинета, кто исторические картины, а Сереге досталось нести самый настоящий скелет, точно такой, какой нагнал на меня страху в Алмазове. Сережка пугал этим скелетом девчонок, те визжали. Удивительная привычка — визжать!

К вечеру мы все перетаскали в новое помещение.

Новая школа. Ее и школой-то назвать трудно — несколько одноэтажных домиков на берегу Томи.

А в прежней школе появились новые хозяева. В воскресенье вечером мы влезли в открытое окно нашего бывшего четвертого класса. Парты увезли, классную доску — тоже. Стены и потолок были только что побелены и местами еще не успели высохнуть. На чисто вымытом полу стояли застеленные серыми одеялами железные кровати.

— Тише, тише, — останавливали мы друг друга. И все-таки нас «засекли». Внезапно дверь отворилась и на пороге появился часовой с винтовкой.

— Вы что здесь делаете?

Отвечать на этот вопрос мы не стали, а всей толпой кинулись к подоконнику. Путь был известный — с подоконника на дерево, по дереву вниз на землю.

На другое утро приехали четыре автобуса — белые, как снег, с красными крестами на боках. Из первых двух раненых вынесли на носилках, а из двух других они вылезали и шли сами. Мы смотрели на это, повиснув на заборе.

* * *

Мое утро обычно начиналось с хлебного магазина. По карточкам можно было получить хлеб на три дня: за вчерашний день, на сегодня и на завтра. Мы почему-то всегда ели за завтрашний день. По правде сказать, хлеба больше всего доставалось мне. А мама часто отказывалась от своей «пайки». Она отвечала:

— А я и есть не хочу, потому что какая у меня работа? А ты растешь — тебе нужнее.

Я сопротивлялся этой доброте, но мама находила случай сунуть мне лишний кусок.

Пока я ходил в магазин, Нюра успевала сбегать к водокачке, выливала воду в кадку и отдавала ведра Кирьяковым — у них ведер не было. Когда я приносил хлеб, уже топилась печь, и мы спешили позавтракать, пока комната освещалась пламенем горящих дров. На завтрак ели всегда одно и то же — хлеб и кипяток. Потом я и Серега везли в школу Зою. Первый и второй уроки проходили обычно при керосиновой лампе. Потом постепенно светало. Окна становились синими, затем голубыми, розовыми и из-за реки показывалось солнце. Лампу хотелось погасить каждому.

— Я!

— Я… — выкрикивали мы наперебой и тянули руки. Чаще всего Ольга Петровна позволяла потушить лампу Вере Севрюгиной, которая училась лучше всех. Она даже диктанты писала без ошибок. Просто непонятно, как ей это удавалось — она божилась, что никогда не учит правил. Кто ее знает: правда это или только хвасталась?

В большую перемену я бежал в фабричную столовую с большим зеленым чайником. В него мне наливали суп. С чайником под партой я досиживал вторую половину уроков. Однажды из-за этого чайника я чуть не подрался с Серегой, потому что он опрокинул его ногой и оставил нас без ужина. Конечно, он не нарочно распустил свои длинные ноги, но я обозлился и дал ему хорошего подзатыльника. Ольга Петровна услышала и спрашивает:

— Что там такое?

— Ничего! — отвечали мы с Серегой хором.

(Из-за этого несчастного чайника я часто опаздывал на четвертый урок. Ольга Петровна не обращала на это внимания, но однажды в коридоре я столкнулся с завучем Нинель Викторовной, и от нее мне здорово попало.)

Пришло время рассказать о моем третьем свидании с директором школы. В середине зимы наступили сильнейшие холода, и не только на улице, но и у нас дома, так как дрова все кончились. Мы, конечно, спасались от холода как могли. Прежде всего разобрали и сожгли отцову столярную избушку. Потом мама пересмотрела в чулане все вещи и отправила в печь все, что могло гореть: какие-то отцовы заготовки, размеченные красным карандашом, старые галоши, трехногий венский стул и даже мою удочку, которую подарил мне Кирилл Петрович. И, чтобы было теплее, мы поселились все вместе. Кирьяковы перешли к нам вниз, а верх вообще закрыли, чтобы топить одну печку. (Поздно мы это догадались сделать. Надо было поселиться всем вместе с осени — тогда бы хватило топлива на всю зиму.) Кроме того, сожгли заборы, отделяющие нас от соседей — зачем раньше отделялись, непонятно. Как будто у нас были какие-то секреты.

И вдруг Серега притаскивает ведро угля. Настоящий красногорский уголь, который горит, как дрова.

— Откуда? — спрашиваю.

— От верблюда!

— Нет, правда…

И тут он мне рассказал кое-что, похожее на сказку. Угля там невпроворот — бери, сколько хочешь. Заброшенный склад угля да еще забор повалился. Главное — заброшенный. На другой день после школы Серега повел меня к этому складу. Он посоветовал одеться потеплее — может, ждать придется.

— Кого ждать? — попробовал я уточнить. Серега не ответил. Я все же надел мамины валенки — они-то меня и погубили…

Взяли по ведру. Прошли всю нашу Прибрежную и добрались до железной дороги. Мороз был так себе, но все же пощипывал. Серега показал зеленый забор, в одном месте и правда поваленный, и горы угля.

— Вот здесь, — прошептал Серега. — Если появится сторож, беги в эту сторону, а я в эту.

Значит, склад не был таким уж заброшенным, но отступать было поздно: неужели я трусливее Сереги?

Между прочим, сторожа нигде не было видно. Серега еще успокоил меня:

— Слышишь, паровоз загудел? Наверно, новый уголь привезли. Значит, он там… Принимает.

Вот это и было главной нашей промашкой — сторож никуда и не думал уходить. Только мы стали набирать уголь и он загремел о ведра, как сторож выскочил из темноты и кинулся к нам. Мы, как и было условлено, побежали в разные стороны. И тут, как всегда, мне не повезло. Во-первых, сторож побежал за мной, а не за Серегой. Во-вторых, меня подвели мамины валенки (из своих я вырос, после подшивки их невозможно было натянуть). Если б я мог сбросить эти проклятые валенки, то удрал бы от сторожа в два счета. Мешало также ведро — одно из двух, с которыми Нюра каждый день ходила на водокачку. Бросить его тоже было нельзя.

В конце концов я все же его кинул, но сделал это слишком поздно, уже тогда, когда сторож схватил меня за шиворот, Я попробовал было вывернуться, но не тут-то было. Он крикнул мне:

— Не балуй, малец! — и сжал мой воротник еще крепче. Вполне дурацкое замечание — в это время у меня не было никакой охоты баловаться. (Очень находчиво, как я узнал позже, поступил Серега, — как только он убедился, что сторож побежал в другую сторону, он вернулся, набрал полное ведро угля и спокойно направился домой.) Сторож заставил меня подобрать рассыпавшийся уголь, сложить его в ведро и с этим вещественным доказательством повел меня в отделение милиции. Время от времени он останавливался и свистел в свой свисток. Тогда мне уже было наплевать на ведро и на уголь — я ревел и гнусил:

— Дяденька, отпустите…

Но дяденька и не думал внимать моим мольбам. Он твердо и безжалостно вел меня в милицию. По дороге я слышал, как говорили двое прохожих:

— Воришку поймали…

— Им тюрьма — дом родной…

— Много вы знаете! — крикнул я злому прохожему.

— Ну, ты не очень-то. Иди куда надо… — вмешался сторож.

9
{"b":"582891","o":1}