ЛитМир - Электронная Библиотека

Она оказалась занесенной снегом по самые окна, внутри стоял собачий холод. Пока Ян растапливал печку, облицованную кафельной плиткой, я уснула, одетая, на огромной постели, сделанной из дубовых досок. Постель качалась подо мной, словно корабль, груженный перинами, покрытыми канифасом.

— Кому же мне жаловаться, что моя жена уснула в свадебную ночь!

— У нас целый день впереди, милый…

В почерневших потолочных балках неслышно продвигались жучки-древоточцы. В трубе завывал ветер, а в сенях молоко сразу превращалось в лед. Но печка все-таки грела.

Открывать новые черты в любимом человеке можно до бесконечности. Это похоже на открытие новых планет во Вселенной, но только делаешь свои открытия, не выходя из комнаты. Пригубив последнюю рюмку вина, я услышала скрип саней под окнами и звон колокольчиков. Мне очень хотелось посмотреть на них, но я упала в перины, покрытые канифасом, и постель поглотила меня…

— Яна! — звал меня чей-то настойчивый голос. — Какой же ты ребенок! Заснула в кресле и спит чуть ли не до полудня. Вставай, Ян звонит.

— Алло! — произнесла я почему-то сиплым голосом.

— Яна? Что с тобой? — услышала я совсем близко знакомый и в то же время незнакомый, нетерпеливый голос. — Я уже было хотел положить трубку. Жду целую вечность.

— Постой… Мне надо… Ничего не понимаю. Ты ждешь? Да это я тебя постоянно жду — на вокзале, дома…

— Я звонил тебе ночью из Праги, но тебя не было дома.

— А где же я была? И почему ты звонил из Праги? Ты и сейчас в Праге?

— Нет. Я был там, но не смог зайти. Понимаешь?

— Нет. Странно все как-то. Ты не находишь?

— Странно, что ты не подошла к телефону, если была дома.

Неужели это действительно Ян? Говорит нетерпеливо, раздраженно.

— Алло! Это ты?

— А кто же?

— Ну ладно. Ты хочешь еще что-нибудь сказать?

— Только одно: я никак не мог прийти.

— Это я уже слышала. Ты был в Праге и не смог зайти. Даже на минутку. Ладно… До свидания.

На мгновение в телефоне воцарилась тишина. Потом в микрофоне что-то захрипело и женский голос поинтересовался:

— Вы говорите?

Голос Яна ответил чересчур сурово:

— Нет, разговор окончен. — Что-то щелкнуло, и нас разъединили.

— Что происходит? Уж не поссорились ли вы? — забеспокоилась мама.

— У нас нет немножко содовой? — спросила я вместо ответа.

Я бы выпила целое море содовой воды. Нет, одну половину моря выпью, а в другой половине утоплюсь.

Я повесил трубку.

— Что такое? Вас прервали? — с участием спросил Лацо.

— Да ну ее! — буркнул я.

Я буквально валился с ног от усталости. К этому моменту она достигла той стадии, когда человеку ничего не нужно, не хочется ни говорить, ни есть, ни спать — словом, ничего. Однажды, еще на стройке, со мной уже было такое. Ровно двенадцать часов я просеивал тогда песок на пари. Очень хотелось выиграть. Дома я, не ужиная, повалился на постель, но спать не мог — мысленно продолжал просеивать песок.

Сегодняшняя усталость накапливалась во мне тридцать два часа — со вчерашнего утра, когда я явился в роту с головой, забитой мыслями о Яне. Я до того погрузился в них, что не отреагировал на необычное оживление в коридоре. В душе я даже порадовался этому. Наш медик капитан Микушка время от времени открывал кампанию против тех, кто уклонялся от физзарядки, причем, обладая безошибочным чутьем фронтового разведчика, он извлекал солдат из самых укромных уголков. И вот теперь я решил, что капитан снова хочет добиться стопроцентного участия в физзарядке. Даже глядя на испуганное лицо дежурного, я не догадался о разразившейся катастрофе. Это дошло до меня лишь в тот момент, когда он дрожащим голосом доложил:

— Товарищ поручик, во время моего дежурства пропал воин Жачек из первого взвода… Ушел из роты и до сих пор… до сих пор не вернулся.

Это было как гром среди ясного неба. Поездка в Прагу, Яна — все разом отступило на задний план. О, черт! Надо же такому случиться!

— У него была увольнительная?

— Нет.

— Где журнал?

Воин Жачек, похоже, совсем не получал увольнительных. Последний раз он ходил в увольнение под Новый год. Ездил домой, в Прагу.

— Он никуда не ходил, товарищ поручик. Только к Микадо… то есть к капитану Микушке в санчасть. Они оба заядлые голубятники… Я уже посылал туда дневального, но у товарища капитана его нет.

Танкист — и вдруг голубятник! Ну, я понимаю, поэт, спортсмен или музыкант. Есть у нас водитель первого класса свободник Халупа, который, по словам Лацо, мог бы давать органные концерты даже в соборе святого Якуба. Однако внешний вид Жачека свидетельствовал о том, что он попал в танкисты по ошибке — маленький, тощий, бледный. Рядом с обветренными лицами других парней его творожная бледность бросалась в глаза. «Вам плохо, Жачек? Отчего вы такой бледный?» — спросил я его на занятиях по технической подготовке, спросил попросту, по-дружески. Он покраснел до корней волос, бросил на меня испуганный взгляд и неожиданно брякнул: «Есть, товарищ поручик!» Ребята так и покатились со смеху, а командир взвода десятник Слива заверил с готовностью: «Уж мы его пропесочим, товарищ поручик!»

Слива — любимец командира роты. И действительно, что касается военного дела, то я ни в чем не могу его упрекнуть. Но все-таки он мне чем-то неприятен — сплюснутый нос боксера, глаза хитрые, насмешливые. Недоучившийся машиностроитель, держится он весьма самоуверенно. Когда меня назначили заместителем командира роты, мы встретились со Сливой на улице. Он небрежно, двумя пальцами отдал честь, будто хотел сказать: «Привет, поручик!..» Я немедленно осадил его, и теперь он приветствует меня по уставу. Но в его взгляде я нередко читаю: «Ну чего ты выпендриваешься, поручик? Хозяева-то роты — мы…» Я ловлю его на этом и в парке, и на танкодроме, и в учебном классе. Однако сейчас десятника рядом не оказалось: я еще вчера подписал ему увольнительную.

Старший по комнате свободник Халупа только после подъема заметил, что койка Жачека пуста. Он припомнил, что вечером все ходили в кино. Там Жачека разыскал начальник клуба: он хотел, чтобы воин по окончании фильма посмотрел телевизор, ведь на гражданке Жачек был телевизионным мастером. И товарищи по комнате спокойно легли спать…

Я немедленно позвонил начальнику клуба.

— Какой еще Жачек, черт возьми! — выругался он спросонья. — Этот бледный солдатик из твоей роты?.. Ну да, телевизор он починил, а что? Я должен был проводить его в казарму с почетным эскортом? А может быть, его следовало и в постель уложить, и одеялом прикрыть?..

Я бросил трубку. Именно начальник клуба наставлял нас с Ладо на путь истинный после партсобрания, на котором мы говорили о том, каким представляем себе настоящего командира. Принеся с собой из училища изрядный заряд бодрости и оптимизма, мы объявляли войну формализму в подходе к людям, воспевали значение личного примера, дисциплину, основанную на подлинном сознании, товарищеские отношения… «Парадные речи! — спустил нас на землю начальник клуба. — Все приходят из училища с такими настроениями… Но чем скорее вы избавитесь от подобных теорий, тем лучше для вас. Училище — одно, а жизнь — другое. Приглядывайте хорошенько за подчиненными, не позволяйте им фамильярничать с вами и тренируйте голосовые связки с упорством Демосфена, который в конце концов сумел перекричать прибой».

И такой опытный офицер оставил новобранца без присмотра чинить телевизор в клубе, а сейчас ему и дела нет, куда подевался солдат. Главное, что телевизор работает. Позади клуба расположен садик Микушки, единственный зеленый оазис, затерявшийся среди казарменных зданий. Именно там держит капитан голубей и кроликов. Жачек здесь, видимо, хорошо ориентируется. И вот он перелез через забор… Хотя вряд ли ему это по силам.

Да что я, собственно, знаю про своих подчиненных?.. Я хотел было звонить командиру роты, как вдруг он появился в казарме. С капитаном Понцом мы ладим: он всего на восемь лет старше меня и еще не забыл, как чувствует себя новоиспеченный командир, да и в заместители он сам меня выбрал. Но сейчас, когда я увидел, как беззаботно шагает он по коридору своей пружинистой походкой, на душе у меня стало совсем муторно.

35
{"b":"582895","o":1}