ЛитМир - Электронная Библиотека

Но потом у «Физикуса» начались проблемы. Балтийская Литовская Республика начала движение в сторону выхода из состава СССР, и «Физикус» узнал все плохое, что было при советской власти. Иван Озеров исчез при обстоятельствах, напоминающих военные действия. Некоторые говорили, что его похитило ЦРУ или американский спецназ. Другие говорили, что он не был русским, а был захваченным американским ученым под кодовым именем «Краснохвостый ястреб», которому промыли мозги прямо здесь, в «Физикусе», а «военные действия» были просто спасательной операцией. Даже Фи-170, малозаметный омбардировщик весом 120 тонн, оказался просто украден.

— Когда Союз распался, я вернулся в Россию, чтобы возглавить какое-либо иное авиационное КБ, — продолжил Фурсенко. — Я собирался выйти на пенсию или эмигрировать на запад, потому что вся промышленность в Содружестве развалилась. Но когда умерла моя жена, я… я остался… ну, просто потому, чтобы что-то делать.

— Понимаю, — искренне сказал Казаков. — Я полагаю, это очень важно.

— Там были лучшее kofte и romavaya babas, чем я мог бы себе позволить на пенсии, — признался Фурсенко со слабой улыбкой. — В «Метеоре» у меня не так много денег, но мы делаем очень важную работу и просто невероятные вещи. Я не против, если мне будут платить столько, сколько я смогу еще работать, не обижайтесь, сэр. Работа интересная, но зарплата страшная.

— Я не обижаюсь. Моя мать делала лучшие romavaya babas, когда я был ребенком, — сказал Казаков. Он вздохнул. — Теперь я думаю, что она применит их, чтобы задушить меня, если ей представиться шанс.

Фурсенко не знал, что ему делать — он боялся улыбнуться, кивнуть или просто пошевелиться. Он очень удивился и немного насторожился, услышав явное тепло в голосе Казакова. Это было совсем не то, что он ожидал от подобного человека.

— Я не мог не заметить, что ваша мать… Выглядела очень… Расстроенной.

— Да, на меня. — Согласился Казаков. — Она не одобряет то, чем я занимаюсь.

— Как и все.

— Российское правительство она винит в бездарном использовании наших войск за границей, — сказал Казаков. — А меня во всем остальном.

Фурсенко определенно не желал обсуждать личную жизнь этого человека — это была та область, исследовать которую у него не было ни малейшего желания. Он протянул руку, и Казаков тепло пожал ее. — Было очень приятно встретиться с вами, Gaspadeen… — он употребил более современное обращение на постсоветском пространстве, более «политкорректный» аналог «мистер», но автоматически поправился. — Tovarisch Казаков. — Так большинство русских называли себя в прошлом, в годы сильной, грозной, гордой империи.

Казаков улыбнулся и одобрительно кивнул.

— Мои соболезнования, Tovarisch Фурсенко.

— Вам также, сэр. — Фурсенко развернулся и быстро зашагал прочь, ощущая неудобство от того, что просто знал имя этого человека или даже просто стоял рядом.

Казаков стоял на рампе, пытаясь осмыслить этот очень странный вечер. Сначала смерть отца и постыдное возвращение тела его отца, без каких-либо почестей, срыв матери и ее уход, а затем эта невероятная встреча с одним из самых известных разработчиков вооружений времен Холодной Войны. Павел Григорьевич Казаков не верил в судьбу — он обладал слишком сильной властью, чтобы считать, что кто-то решает его будущее — но полагал и то, что бывают события, становящиеся отправной точкой некоего пути, сигналом к запуску цепи событий.

В свое время доктор Петр Викториевич Фурсенко был одним из лучших и наиболее творческих инженеров в области аэрокосмических технологий и электромагнитодинамики во всей Европе. В тридцать лет он был директором нескольких советских оружейных и авиационных КБ, создавая самые передовые самолеты, ракеты, бомбы, авионику и все прочие компоненты…

По крайней мере, они думали, что были лучшими. Слово Фурсенко имело силу закона до тех пор, пока в «Физикусе» не появился Иван Озеров. Когда он принялся за работу, полностью разрушив старые убеждения и представления, советские ученые поняли, насколько они отстали от США в области передовых авиационных военных технологий, в особенности, технологий малозаметности — планеров, приборов, систем и средств противодействия малозаметным самолетам.

Однако это лишь стимулировало Фурсенко на штурм новых высот. Даже после распада Советского Союза, означавшего крах крупных, сверхсекретных и хорошо финансируемых государством КБ, таких, как «Физикус», он означал также, что Фурсенко теперь мог путешествовать по миру и посещать курсы и семинары в области современных авиационных военных технологий. Когда Озеров исчез, вероятно, вернувшись на свой астероид или в породивший его генно-инжереный инкубатор, Фурсенко взял на себя инициативу в области российских авиационных и оружейных разработок.

А теперь Казаков узнал, где тот находился, встретился с ними лично и вообще, мог назвать себя его начальником — потому что Казакову принадлежало более шестидесяти процентов промышленного инвестиционного фонда «Метеор» Гений Фурсенко все это время был в его распоряжении, а он этого даже не знал! Но как использовать его разработки? Его разум начал просчитывать варианты…

Когда грузовая аппарель самолета, наконец, поднялась, и его начали готовить к буксировке в ангар, Казаков, наконец, повернулся к трем правительственным машинами, которые также остались на месте.

Средний и левый автомобили вдруг тронулись с места и уехали, оставив только один. Из него вышел охранник в темном костюме с пистолетом-пулеметом на ремне и открыл для Казакова дверцу. Казаков щеткой смел снег с плеч, затем снял шляпу, обнажая бритую голову, и сел в машину. Дверь закрылась с тяжелым щелчком, намекая на мощную броню. Лимузин тронулся с места.

Внутри на боковом сидении сидел один офицер в возрасте около шестидесяти. Перед ним располагалась консоль связи, состоявшая из спутникового передатчика и нескольких мониторов. Очень красивая женщина в форме сидела впереди за такой же консолью. Она посмотрела на Казакова, одобрительно улыбнулась и вернулась к своей работе.

— Вы даже не попытались выразить свое почтение моей матери, генерал, — язвительно сказал Казаков без всяких формальностей.

— Не думаю, что было бы разумно пытаться утешать ее в явной истерике.

— А кто был в двух других машинах? — Спросил Казаков. — Президент? Министр обороны?

— Советник по национальной безопасности, представляющий президента Сенькова и помощник министра обороны по европейским делам, представляющий правительство. Я представляю военных.

— Я надеялся, что президент найдет в себе смелость присутствовать, — горько сказал Казаков. — А тут не только не было верховного главнокомандующего, но и самолет прибыл среди ночи в метель! Что случилось с вашим чувством сострадания, с вашей ответственностью, со способностью поблагодарить семьи за их жертвы?

— Мы бы, возможно, расширили пределы нашей вежливости, если бы ваша мать не сделал такого с флагом, — сказал генерал. — Это было разочаровывающее зрелище. Наиболее.

— Она осталось вдовой человека, погибшего при исполнении своего воинского долга, который трудился за многих, — сказал Казаков. — Она посвятила армии всю жизнь. И она имеет право на горе — и желает выразить его. — Он посмотрел на генерала, но тот не ответил. Казаков вздохнул, потянулся за сидение, достал бокал и понюхал его, одновременно бросая взгляды на помощницу.

— Я вижу, вы по-прежнему предпочитаете американский виски и красивых помощниц, генерал-полковник, — сказал он.

— Вы как всегда наблюдательны, Павел Григорьевич, — ответил с улыбкой генерал-полковник Валерий Журбенко. Он открыл нишу под столом и достал бутылку «Джим Бим» и две рюмки. Он налил, протянул одну Казакову, а вторую взял сам и сказал: — За Грегора Михаилиевича, лучшего офицера — нет, лучшего человека, которого я когда-либо знал. Он был моим лучшим другом, отцом солдатам и героем матери-России.

— За моего отца, — сказал Павел Григорьевич Казаков, поднимая рюмку. — Погибшего из-за безволия, трусости и некомпетентность командования российской армии и членов Центрального военного комитета.

9
{"b":"582963","o":1}