ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Багровый пик
Русское сокровище Наполеона
Вилла мертвого доктора
Дневник моей памяти
Lykke. В поисках секретов самых счастливых людей
Метро 2033: Логово
Мой звездный роман
Однополчане. Спасти рядового Краюхина
Вакансия для призрака
A
A

– Роберт…

В ее голосе что-то надломилось.

– За что нам это наказание? – спросила она.

– Не знаю, – с горечью сказал он. – Нет причины. Нет объяснения. – Он с трудом подбирал слова. – Просто так все устроено… Так все и есть.

Она приблизилась к нему. И вдруг – он не отстранился и, не колеблясь, привлек ее к себе. И они остались вдвоем – два человека в объятиях друг друга, песчинкой затерянные среди безмерной, бескрайней темноты ночи…

– Роберт, Роберт…

Она гладила его по спине, руки ее были ласковыми и родными, и он крепко обнимал ее, закрыв глаза и уткнувшись в ее теплые, мягкие волосы. Их губы нашли друг друга и долго не расставались, и она, отчаянно боясь выпустить его, крепко обняла его за шею…

Потом они сидели в темноте, плотно прижавшись друг к другу, словно им теперь принадлежало последнее, ускользающее тепло этого угасающего мира, и они щедро делились им друг с другом.

Он чувствовал ее горячее дыхание, как вздымалась и опадала ее грудь; она спрятала лицо у него на плече, там, куда скрипач прячет свою скрипку, он чувствовал запах ее волос, гладил и ласкал шелковистые пряди, а она все крепче обнимала его.

– Прости меня, Руфь.

– Простить? За что?

– Я был резок с тобой. Не верил, подозревал. Она промолчала, не выпуская его из объятий.

– Ох, Роберт, – "наконец сказала она. – Как это несправедливо. Как несправедливо. Почему мы еще живы? Почему не умерли, как все? Это было бы лучше – умереть вместе со всеми.

– Тсс-с, тс-с, – сказал он, чувствуя, как какое-то новое чувство разливается в нем: и сердце и разум его источали любовь, проникающую во все поры и невидимым сиянием исходящую из него, – все будет хорошо.

Он почувствовал, что она слабо покачала головой.

– Будет. Будет, – сказал он.

– Разве это возможно?

– Будет, – сказал он, хотя чувствовал, что ему самому трудно поверить в это, хотя понимал, что в нем говорит сейчас не разум, а это новое, освобожденное, всепроникающее чувство.

– Нет, – сказала она. – Нет.

– Будет, Руфь, обязательно будет. Сколько они просидели так, обнявшись и прижавшись друг к другу? Он потерял счет времени. Все вокруг потеряло значение, их было только двое, и они были нужны друг другу – и поэтому они выжили и встретились, чтобы сплести свои руки и на мгновение забыть об ужасной гибели всего былого мира…

Он отчаянно хотел сделать что-нибудь для нее, помочь ей…

– Пойдем, – сказал он. – Проверим твою кровь.

Она сразу стала чужой, их объятия распались.

– Нет, нет, – торопливо сказал он:– Не бойся. Я уверен, что там ничего нет. А если и есть, то я вылечу тебя. Клянусь, я тебя вылечу, Руфь.

Она молчала. Она глядела на него, но в темноте не было видно ее глаз. Он встал и повлек ее за собой. Возбуждение, какого он не чувствовал все эти годы, овладело им: вылечить ее, помочь ей – он был словно в горячке.

– Позволь, – сказал он. – Я не причиню тебе вреда. Клянусь тебе. Ведь надо знать, надо выяснить наверняка. Тогда будет ясно, что и как делать, и я займусь этим – я спасу тебя, Руфь, спасу. Или умру сам.

Но она не повиновалась, не хотела идти за ним, тянула назад.

– Пойдем со мной, Руфь.

Он исчерпал все запасы своего резонерства, все барьеры в нем рухнули, нервы были на пределе, он трясся словно эпилептик.

В спальне он зажег свет и увидел, как она перепугана. Он привлек ее к себе и погладил по волосам.

– Все хорошо, – сказал он. – Все хорошо, Руфь. Неважно, что там будет, все будет хорошо. Ты мне веришь?

Он усадил ее на табуретку, Ее лицо побледнело, когда он зажег горелку и стал прокаливать перышко. Она начала дрожать. Он нагнулся к ней и поцеловал в щеку.

– Все хорошо, – ласково сказал он. – Все будет хорошо.

Он проколол ей палец – она закрыла глаза, чтобы не смотреть, – и выдавил капельку крови. Он чувствовал боль, словно брал не ее, а свою кровь. Руки его дрожали.

– Вот так. Так, – заботливо сказал он, прижимая к проколу на ее пальце кусочек ваты. Его колотила неуемная дрожь, он боялся, что препарат не получится, руки не повиновались ему. Он старался смотреть на Руфь и улыбаться ей, ему хотелось согнать маску испуга с ее лица.

– Не бойся, – сказал он. – Прошу тебя, не бойся. Я вылечу тебя, если ты больна. Вылечу, Руфь, вылечу.

Она сидела, не проронив ни слова, безразлично наблюдая за его возней. Только руки ее, не находившие себе покоя, выдавали ее волнение.

– Что ты будешь делать, если… Если найдешь?..

– Точно не знаю, – сказал он. – Пока не знаю. Но мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Что?

– Ну, например, можно вакцины…

– Ты же говорил, что вакцины не действуют, – сказала она, и голос ее дрогнул.

– Да. Но, видишь ли, – он умолк, положив стеклышко на столик, прижав его зажимом и склоняясь к окуляру.

– Что ты сможешь сделать, Роберт? Он наводил на резкость.

Она соскользнула с табурета и вдруг взмолилась:

– Роберт, не смотри!

Но он уже увидел. Он побледнел и, не отдавая себе отчета в том, что перестал дышать, медленно повернулся к ней.

– Руфь… – в ужасе прошептал он, задыхаясь… Удар киянкой пришелся ему чуть выше лба, сознание его взорвалось болью, и Роберт Нэвилль почувствовал, что половина тела отказала ему. Он упал набок, роняя за собой микроскоп, – упал на одно колено, с изумлением глядя на нее, на ее лицо, искаженное ужасом, попытался встать, но она ударила его еще раз, и он закричал, сновав упал на колени, пытаясь упереться руками в пол – но руки были чужими, и он растянулся ничком. Где-то за тысячи миль от него слышались ее всхлипывания: рыдания душили ее.

– Руфь, – пробормотал он.

– Я же говорила тебе, не смотри! – кричала она, размазывая по лицу слезы.

Он дотянулся до ее ног и вцепился в нее. Она ударила в третий раз – и киянка едва не проломила ему затылок.

– Руфь!..

Руки его ослабли и соскользнули с ее лодыжек, соскребая загар и оставляя на обнажившейся белесой коже неглубокие ссадины. Он уткнулся лицом в пол и конвульсивно дернулся – ночь поглотила его разум, и мир померк…

5

Когда он пришел в себя, в доме стояла полная тишина. Ни звука.

Он открыл глаза и сначала не мог понять, где он и что с ним. Затем со стоном оторвал лицо от пола, тяжело приподнялся и сел. Боль в его голове взорвалась миллионом горячих игл, и он снова повалился на пол, обхватив голову руками: казалось, она раскалывается на куски. Булькающий стон вырвался из его груди, и он замер, то ли снова потеряв сознание, то ли пытаясь уговорить свою боль.

Через некоторое время он снова шевельнулся. Медленно перехватывая руками, добрался до края верстака и помог себе встать. Казалось, что пол вздыбливается под его ногами. Он закрыл глаза и попытался зафиксироваться, держась за верстак обеими руками, но ноги все равно ходили ходуном.

С минуту постояв, решился дойти до ванной. Там он плеснул себе в лицо водой и присел на край ванной, прижимая ко лбу мокрое полотенце.

Что произошло? Он недоуменно уставился в белые кафельные плитки пола.

Тяжело поднявшись, он прошел в гостиную. Никого. Входная дверь была приоткрыта, и за ней просматривалась серая утренняя мгла.

– Сбежала, – вспомнил он.

Он взялся за стену и, придерживаясь, медленно добрался до спальни.

На верстаке рядом с перевернутым микроскопом лежала записка. Он с трудом взял в руки этот листок бумаги – пальцы плохо слушались, движения были неуклюжими – и дошел до кровати. Со стоном опустившись на край кровати, он уставился в письмо, но читать не смог. Буквы прыгали и расплывались. Он покачал головой и закрыл глаза. Посидев так с минуту, снова попытался читать:

“Роберт!

Теперь ты все знаешь. Знаешь, что я была подослана к тебе, чтобы шпионить. Знаешь, что я все время лгала тебе.

Но я пишу эту записку только потому, что хочу тебя спасти, если только это окажется в моих силах.

32
{"b":"583","o":1}