ЛитМир - Электронная Библиотека

17

Он открыл блокнот и ткнул пальцем в таблицу. «Смотри», сказал он.

— На что смотреть? Что это?

— Это зависимость крупнейших дат в истории этой страны от количества людей в Визимьярах. Я из Википедии выписал.

Я пригляделся и увидел следующее:

Год / численность населения:

2010 | 2012 | 2013 | 2014 | 2015 | 2016

2100 | 2056 | 2018 | 1952 | 1941 | 1916

— Есть небольшая погрешность со смертью Сталина и с октябрьской, но какая же писанная тенденция! Ты подумай: вся жизнь в матрице. На переменные не хватает памяти, и одни и те же ячейки контролируют количество людей в селе и вехи в истории России!

— А что будет в 2018-м и 2056-м? — спросил его я не без предвосхищения. Про сотый не хватило духу — точно не доживу.

— Про 2018-й не знаю, а вот в 2057-м в мире закончится нефть.50

18

В воздухе витает что-то, пролетает над нашими головами, в метре-трех-десяти, оно вгоняет себя в вихревые потоки и танцует свой странный танец. Но это не листок. Это что-то другое.

Я намереваюсь поймать его, хоть и не знаю, что это. Люди идут мимо, но никто не обращает на него внимания. И я кружусь в том же танце, что и он, в странном беге по кругу, в странных эпилептоидных взмахах и в надежде, что порыв ветра не утащит его в сторону шоссе, по которой путешествуют наперегонки люди в железных коконах.

Он начинает снижаться, я вижу, как он медленно планирует все ближе — я бегу за ним по тротуару как за какой-нибудь бабочкой или жуком, а он спускается все ниже и ниже — и порыв ветра сходит теперь на нет, и он медленно ниспадает в лотос моих наспех подставленных ладоней. Это троллейбусный билет.

Я ловлю его и резко устремляюсь вправо, чтобы не сбить женщину, которая идет навстречу мне в толпе незнакомцев. Прошедшим мгновением я различаю в ней мать своего былого приятеля, друга, с которым лет десять назад мы были неразлучны и который променял мое общество на сомнительный престиж. Едва ли я могу его в этом винить.

19

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Мы ищем советчика. Мы записали произведение, и нам требуются морские аккомпанементы. Что-нибудь в духе «Communist Daughter» в исполнении Neutral Milk Hotel, «Sea Song» Джеффри Льюиса ну или земфирской «Прости меня, моя любовь» хотя бы. (Передает листок с записями) Киты там, дельфины, чайки. Вы смотрели у Херцога документалку про Антарктику51? Вот эти все звуки из-под льдин, разбавленные шумом волн.

— Простите за нескромный вопрос, но вы были когда-нибудь на море?

— Нет, ко всему моему сожалению.

— Я могу дать денег, у меня есть кое-какие сбережения.

— Не уверен, смогу ли я их вернуть.

— Этого не потребуется. Вы же планируете свозить других на море в своей песне, ведь так?

— Ну, как минимум, на залив.

20

Сегодня 2 сентября, ничем не выдающийся и вряд ли примечательный. Стоит отметить, что именно сегодня я прошел процедуру бронхоскопии в своей борьбе со сверхценной ипохондрией. И хотя медсестры, когда я упомянул это слово, спросили меня с интересом о его значении52 — что на секунду ввергло меня в омут представления об их возможной недоквалифицированности — а во время процесса я не смог удержать спазм и попытался сглотнуть шланг, отхаркивая затем лужицы алой крови — несмотря на все это, диагноз, который они мне поставили после года курения расшифровывался при должном прочтении как «Картина ларингита». Помню, что они нахваливали наброски, которыми я убивал время в ожидании — и я посчитал, что, наверное, каждая капля похвалы и светлого взгляда на жизнь тут ценна — и не стоит искать в их действиях какую-то долю пошлости.

Странно, что мы с Леной договорились встретиться сегодня — но на деле в этом нет ничего сверхъестественного — она предложила мне накормить ее едой из Макдоналдса после довольно насыщенного в одних местах (и разобщенного в других) года нашего смутного общения. Я был рад. Я вышел из диагностического придатка онкоцентра, пытаясь не думать о тех пациентах, чей диагноз слышал более чем отчетливо, сел на 21-й троллейбус, и уехал к заливу, где и приобрел два пакета с едой.

Она сидела в кресле, глядя на экран, подложив под себя ногу, и уплетала наггетсы, а я малозначительно молчал — и достал в итоге из сумки «Игру в классики» Кортасара. Лена конечно же парировала мои действия комментарием о том, что время и место для чтения книги были более чем подходящими.

Я начал рассказывать ей о том, как за два года до собственной смерти и за год до смерти своей возлюбленной, Кортасар и его супруга, Кэрол Данлоп, (слово супруга будет звучать в контексте нижесказанного более чем глупо, но тем не менее) решились на авантюру, вся суть которой сводилась к тому, что они месяц пропутешествуют на отрезке в 800 миль между Парижем и Марселем в своем красном фургоне, делая вынужденные остановки на автозаправочных станциях и у мотелей, пытаясь взглянуть на мир под другим углом и ведя путевые заметки. Рассказал, как год спустя Кэрол умрет от лейкоза, а еще через год уйдет вслед за ней и Кортасар (не упоминая о том, что последние дни его проходили в попытках выдумать листву на деревьях во внутреннем дворе белоснежной больницы, на которые он смотрел из окна перед смертью) — как их прах хранится на кладбище Монпарнас в Париже, и как я считаю эту историю, пускай даже немного мифологизированную, абсолютом романтического мировосприятия.

Я вышел, мечтая о чем-то, парень у «Волжского» попросил у меня сигарету, и я поделился с ним кэмелом. Он сказал что-то про особенный дизайн пачки в моих руках, который он не наблюдал с юности, и я отметил про себя, что это действительно так, осознав пять минут спустя, что она ничем не отличается от тех, что побывали в моих руках до этого.

21

Главврач отделения неврозов «Республиканской психиатрической больницы» отпустил Лену на выходные. Потому что само ее содержание там — не более, чем разыгранный фарс, который скорее пригодился всем, кроме, разве что, ее, или же как номинальный опыт. Парня, с которым она общалась раньше, выписали — ради них я и таскал в беседку все «Данхиллы» с ярким, насыщенным, вкусом. Наверное, я снова навязался, потому что выкупил это право увидеться, потому что никогда не верил в серьезность их отношений и потому что присланный мне «Айсбуст» — тоже повод.

Мы сидим в кафе втроем и скетчим. За окном сумрак поздней весны. Лена пытается оправдать мое превосходство в изображениях качеством ручки, маркера, чего угодно. Стремительно и отрешенно водят они карандашами, надеясь, что выйдет не хуже. Я выбегаю курить один, или же они выбегают без меня.

Лавируем от Макдональдса в книжный в Мадагаскаре. По дороге я успеваю заглянуть домой и беру Ремарка, чтобы подарить его Лене. Нагоняю их на полпути к торговому центру. Слышу, как парень говорит про де Сада — который, по нашим с Леной словам, входит в тяжелые предпочтения Саши.

Ван Гог написал в поселении для умалишенных порядка 200 картин — Лена это знает, я рассказал ей об этом, пока она жила в заключении — ее наброски оттуда отличаются прямолинейностью, до которой я вряд ли когда-нибудь дойду. Я прихватываю письма Ван Гога к друзьям, выпрашивая у Лены мелочи, которой у меня нет — книга стоит сотню с копейками, Лена берет «Таинственную историю Билли Миллигана» — тематика отпускного вечера: творческое сумасшествие.

22

— Есть такая притча про отравленный колодец. Была вода нормальной, стала аномальной. Народ пьет, с ума сходит, властителя с женой не понимает, бунтовать собирается. Они решили тоже испить, и стали как все. Вот и все. Все счастливы.

— А это точно не сидр?

— Да нет, вода водой.

— А морская или речная?

— Если отравились, может, и морская.

— А почему дождевую не пили?

— Да засуха была, наверное.

— А если она морская и чересчур соленая, то по ней же можно и ходить, не потонув?

— Ты сейчас намекаешь на что-то?

— А если лебеди по ней плавать будет, они сойдут с ума?

17
{"b":"583001","o":1}