ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Хозяин хочет с тобой поговорить!

— Как только закончу здесь, я приду!

— Нет, он требует прямо сейчас!

«Должно быть, возникла какая-то важная доставка! — подумал я. — Мне нужно будет захватить Франса с собой! Придётся вовсю мчаться домой!»

Но, войдя в кабинет хозяина, я сразу понял, что случилось что-то иное. Его лицо было красным, и глаза не излучали ничего радостного.

Поглядев на меня, он помолчал немного, как если бы не знал, с чего начать. Мне показалось, что он был сердит, но по-прежнему уважал меня и даже несколько опасался сообщить то, что следовало.

— Йон! — начал он. — Вчера ты пришёл со своей идеей, но при этом не рассказал мне, как твой дядя потерял ноги, так ведь?

— Да, хозяин!

— Вечером я узнал, что он потерял их, воюя солдатом германской армии на Восточном фронте!

— Да, это правда!

Он встряхнул головой.

— Твой дядя принадлежит к людям, нежелательным для наших особых доставок! Ты можешь это понять, Йон?

— Мой дядя больше не связан с кем-либо из NSB. С тех пор, как он потерял ноги, он говорит, что они все — дерьмо!

— Может быть, но в Голландии до сих пор есть некоторые люди, не считающие, что всё — дерьмо!

Я кивнул.

— Твой дядя хуже, чем лиса, пробравшаяся в курятник, и я не хочу иметь с ним дела! Ты свободен до начала школьных занятий осенью, тогда и вернёшься со своим школьным ранцем!

— Но это же…

Зазвонил телефон. Он схватил трубку и пальцами дал мне знак покинуть кабинет.

Всё это были промахи Бога и Франса.

Если бы Бог не послал мне мысль использовать инвалидное кресло после посещения церкви Весткёрк, когда старая женщина вытащила маленькое яблоко из-под своего одеяла, и если бы Франс не отправился воевать с русскими, а ноги ему отрезал бы трамвай в Амстердаме, как добропорядочному голландцу, то я бы не потерял работу.

Теперь мы оказались даже в худшем положении, чем раньше. Моя небольшая зарплата и возможность хоть немножко красть были потеряны для нас по крайней мере на два месяца.

Я не представлял себе, как сказать матери о том, что произошло, и решил ничего ей не говорить. Стану по-прежнему рано вставать по утрам и притворяться, что иду на работу. Может быть, в течение дня я смогу отыскать какой-нибудь заработок или украсть какую-то пищу, и это будет выглядеть, словно я всё ещё работаю на складе.

Но как мне скрыть уныние на лице? Мои глаза были полны слёз. Я пошёл в парк и попытался заплакать, чтобы они вышли из меня, но эти старания оказались безуспешными.

Я медленно плёлся по городу, чтобы не появиться дома до окончания рабочего дня, и только сумел по дороге стянуть один огурец.

Франс грелся на солнышке перед домом, когда я возвратился.

— Я не был нужен сегодня?

Я кивнул головой.

Франс схватил меня за руку. Он сразу заметил грусть и нерешительность на моём лице.

— Что-то случилось? Скажи мне!

Я посопротивлялся, но затем всё вырвалось наружу — и история с увольнением, и слёзы.

Франс освободил мою руку и замолк на некоторое время.

Потом он со скорбной усмешкой произнёс:

— Единственное, что ещё может нас спасти — евреи!

22

— Принеси яиц! — сказала мать, когда я покидал дом на следующее утро.

— Я не могу добывать их каждый день!

— Принеси яиц!

Я отправился бродить по городу.

Начинался жаркий день, напомнивший мне времена, когда мы с Кийсом шастали по улицам, разыскивая немецкий автомобиль для задуманной диверсии. После нескольких часов поисков возникло то же самое чувство тщетности, которое охватывало меня тогда. Никому не были нужны работники, никому не была нужна помощь. Не подвернулся даже случай просто стащить огурец.

Я присел под деревом у небольшого канала. Никакой еды не перепало мне в этот день, так хотя бы получить клочок тени.

Я старался думать не о еде, а о том, как разыскать каких-нибудь евреев, чтобы сообщить о них другу Франса Питу и получить за это свою долю вознаграждения. Тогда можно будет купить яйца для отца и огурец для себя.

Любые мои размышления заканчивались грёзами о еде!

Очнувшись, я разглядел баржу, проходившую мимо по каналу, затем опять откинулся назад, мечтая о белом хлебе и мирной жизни.

…Проснувшись окончательно, я почувствовал, что кора дерева вдавила свой отпечаток в спину. Я потянулся и зевнул, ощущая пустоту в недрах желудка и щемящую тоску в сердце.

«Даже Королева просыпается голодной!» — Слова отца эхом отдавались в моём мозгу.

Он использовал их как шутливое напоминание о нашем приятном совместном времяпровождении, как подтверждение того, что его любовь ко мне в действительности никогда не умирала.

Я старался отвлечься от этих слов, которые не давали мне покоя, вызывая грустные воспоминания, но они продолжали бесконечно звучать в моём сознании, покуда я не понял их смысл окончательно.

Если даже Королева просыпается голодной, то то же самое происходит и с евреями в их убежищах! Пища послужит тропой, которая должна привести к евреям! Бакалейный магазин на Лейлиграхт, куда я доставил десять килограммов гороха, скорее всего, станет начальной точкой. Там принимают особые доставки.

Это означает, что затем их либо распространяют, либо… Либо люди сами приходят за ними!

Внезапно вкус безысходности исчез изо рта, а голод — из живота.

У меня возникла цель, предназначение, шанс!

Я почувствовал себя сыщиком.

Наблюдать за магазином и стараться остаться незамеченным!

* * *

Стояла послеполуденная тишина. Никто не входил в магазин с доставками и никто не выходил оттуда чрезмерно нагруженным. Никто из редких покупателей не набирал слишком много продуктов. Наконец, когда я уже был готов закончить свой наблюдательный день, полная краснолицая женщина прошла внутрь и быстро вышла обратно, нагруженная двумя раздутыми сумками.

Я последовал было за ней, но затем заволновался.

Что, если она прячет бойцов Сопротивления? Я не хочу выдавать бойцов Сопротивления, это не будет правильным поступком! Они могут отомстить за предательство, да и Пит ничего не говорил о немецкой плате за бойцов, только за евреев!

Всё равно, я оказался не слишком способным сыщиком, потому что вскоре женщина остановилась, обернулась ко мне и спросила:

— Что ты тащишься за мной?

— Можно, я помогу вам нести сумки?

— Разве я выгляжу такой слабой?

Я продолжал идти за ней.

— Ты что, не слышал меня?

— А мне тоже нужно в эту сторону!

Как раз в этот момент четверо или пятеро детей выбежали из дверей дома с криками:

— Мама, мама!

Вслед за ними вышли двое мальчиков постарше.

Видимо, она никого не укрывала, а просто содержала большую семью.

Всё же я не был обескуражен. По дороге домой в голове родились новые мысли в поддержку задуманного плана.

Свернув на нашу улицу, я увидел Франса в его инвалидном кресле на том же месте, где он был накануне. Он поманил меня, держа свои сомкнутые ладони лодочками. Я подошёл. Улыбаясь, он раскрыл ладони. Яйцо!

* * *

— Яйца! — сказала моя мать, когда на следующее утро я выкатывал Франса за порог.

Я понимал, что она имела в виду. Одного яйца было недостаточно, чтобы поддержать моего отца, не говоря уже о нас самих: в предыдущий вечер мы опять обедали супом из тюльпановых луковиц.

Моя голова была занята решением математических задач, подобных тем, что нам предлагали в школе.

Если дано, что больному голландцу необходимо съедать в день два яйца, чтобы выжить, и что одно яйцо на чёрном рынке стоит 1,45 гульдена, и что выдача одного скрывающегося еврея оценивается в 37,50 гульдена, которые должны быть разделены пополам с информатором, то спрашивается: сколько евреев требуется отыскать и выдать, чтобы поддержать больного голландца в живых в течение месяца?

Гораздо более реальной была задача: где найти тех евреев? Франс согласился со мной, что нам нужно продолжить начатое наблюдение за бакалейным магазином на Лейлиграхт.

22
{"b":"583004","o":1}