ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Подготовка великого события, которая велась уже целую неделю, смена наступательных и оборонительных ходов, исступленная ярость левых в момент поражения, его триумф, когда он взобрался на трибуну и произнес громовую речь, интонация, с какой он лихо, парируя реплику маршала, произнес: «Это зависит от вас, господин президент!» — все было им отмечено и передано так азартно, так забавно и доходчиво! Затем, перейдя на серьезный тон. Руместан стал перечислять трудные задачи, которые ему предстоит разрешить на его новом посту: реформа университета, подготовка молодежи к осуществлению великих надежд (намек был сразу понят и вызвал громкое «ура!»), но он, конечно, окружит себя светлыми умами, призовет людей добросовестных, преданных идее. И его взволнованный взгляд уже искал таких людей в тесном кругу тех, кто сейчас внимал ему:

— Друга моего Бешю… И вас, дорогой де Боэ…

Момент был столь торжественный, что никто не подумал, каким образом туповатый молодой докладчик Высшей счетной палаты может быть полезным в деле университетской реформы. Впрочем, сегодня днем Руместан обратился за помощью в тяжелом труде на ниве народного просвещения к великому множеству лиц такого же уровня. Насчет изящных искусств он спокоен: тут, пожалуй, все признают… Он не договорил, кругом раздались льстивые смешки и восклицания. В этом отношении весь Париж, вплоть до недругов, был единодушен: Нума — самый подходящий человек. Наконец-то будут компетентные жюри, музыкальные театры, официально признанное искусство. Однако министр прекратил поток дифирамбов и шутливым, слегка развязным тоном заметил, что новый кабинет состоит почти сплошь из южан. Из восьми министров шесть — уроженцы Бордо, Перигора, Лангедока и Прованса.

— Да, Юг поднимается, поднимается… — возбужденно добавил он. — Париж теперь наш. Мы забрали все. Придется вам с этим примириться, господа. Латиняне вторично завоевали Галлию![21]

А он и был настоящий латинянин-завоеватель с профилем, похожим на те, что так четко выделяются на медалях, со смуглым румянцем, с повадками бесшабашного парня, которому не по себе в чопорной парижской гостиной. Смех и рукоплескания покрыли его последние слова, но он сразу оторвался от камина, как хороший актер, умеющий уйти с подмостков тотчас после эффектной реплики, подозвал Межана и скрылся за одной из внутренних дверей, предоставив Розали извиниться за него перед гостями. Он обедал в Версале у маршала, и у него оставалось времени в обрез — только на то, чтобы собраться и подписать бумаги.

— Помогите мне одеться, — сказал он лакею, который накрывал на стол, ставя вокруг корзины с цветами три прибора — хозяину, хозяйке и Бомпару. Розали любила, чтобы на столе всегда были свежие цветы. Нума радовался, что сегодня не придется обедать дома. Восторженный ропот голосов еще доносился до него иа-эа закрытой двери, и ему хотелось очутиться в новом шумном обществе, в ярком, парадном свете. К тому же человек Юга не склонен сидеть в домашнем кругу. Это жители Севера с его неласковым климатом изобрели домашний уют, которому Прованс и Италия предпочитают террасы кафе, шум и суету улицы.

Из столовой в кабинет адвоката надо было пройти через небольшую приемную, обычно в этот час полную посетителей, тревожно поглядывавших на часы, рассеянно — на журналы с картинками, поглощенных мыслями о своем судебном процессе. Сегодня вечером Межан, сообразив, что никаких консультаций Нума дать не сможет, отправил их восвояси. Но один человек остался — высокий парень в костюме из магазина готового платья, неловкий, как унтер-офицер, переодевшийся в штатское.

— Э, наше вам… Господин Руместан! Как дела?.. Я уж невесть сколько времени дожидаюсь.

Акцент, смуглый цвет лица, победоносный и вместе с тем глуповатый вид — что-то очень знакомое. Но где Нума мог видеть этого человека?

— Вы меня не узнаете? — спросил парень. — Я Вальмажур, тамбуринщик!

— Ах да! Отлично, отлично…

Он хотел пройти мимо. Но Вальмажур стоял у него на дороге как вкопанный и рассказывал, что позавчера приехал в Париж.

— Только, знаете, раньше прийти я никак не мог. Когда приедешь всей семьей в незнакомое место, сразу устроиться очень трудно.

— Всей семьей? — переспросил Руместан, вытаращив глаза.

— Э, ну да! Отец, сестра… Мы сделали, как вы сказали.

Слишком много наобещавшего Руместана передернуло от смущения и досады, как передергивало его всякий раз, когда ему предъявляли подобный счет и приходилось платить по обязательствам, которые он выдал загоревшись внтузиазмом, в момент, когда его так и подзуживало хвалить, давать, располагать к себе людей..

Бог мой! Да он с величайшим удовольствием поможет этому славному парню!.. Он подумает, найдет какой-нибудь способ… Но сегодня вечером ему некогда… Совершенно исключительные обстоятельства… Внимание, оказанное ему главой государства… Видя, однако, что крестьянин не собирается уходить, он бросил ему: «Зайдите сюда», — и они очутились в кабинете.

Пока, сидя за столом, он проглядывал и торопливо подписывал письма, Вальмажур осматривал просторную комнату, обитую дорогой материей и уставленную роскошной мебелью, книжные шкафы вдоль всех четырех стен и на этих шкафах бронзовые статуэтки, бюсты, произведения искусства — память о выигранных делах, портрет короля с собственной его величества надписью. На крестьянина произвели сильное впечатление торжественность комнаты, высокие резные спинки стульев и кресел, внушительное количество книг, в особенности — присутствие корректного, одетого в черное лакея, который ходил взад и вперед, осторожно раскладывая на креслах парадную одежду и чистое белье. Когда же он бросил взгляд на хозяина, освещенное лампой знакомое широкое лицо — Руместана и его благожелательное выражение подействовали на крестьянина ободряюще. Покончив с письмами, великий человек перешел в распоряжение лакея и, протягивая то одну, то другую ногу, чтобы тот стянул с него брюки и ботинки, начал расспрашивать тамбуринщика и, к ужасу своему, узнал, что перед отъездом в Париж Вальмажуры все продали: шелковичные деревья, виноградник, ферму…

— Ферму продали? Но ведь это безумие!

— Да, сестричка побаивалась, но мы с папашей настояли на своем… Я так и сказал: «Ну какой может быть риск? Ведь там Нума, ведь это он нас вызвал».

Только простодушная непосредственность Вальмажура давала ему смелость так бесцеремонно говорить о министре с самим министром. Но отнюдь не это волновало Руместана. Он думал о многочисленных недругах, которых приобрел из-за своей неисправимой мании все всем обещать. Ну зачем, спрашивается, нужно было ему сбивать с толку этих добрых людей? Нему припомнилось во всех подробностях посещение горы Корду, как молодая крестьянка возражала и как он ее переубеждал. Зачем? Какой бес его толкал? У мужичка ужасный вид! Что до его таланта, то Нума о нем позабыл, он видел только тяжелую обузу в лице этого с неба свалившегося на него семейства. Он уже слышал упреки жены, ощущал холод ее строгого взгляда. «Слова имеют значение». А теперь, на посту министра, у самого, так сказать, источника всевозможных милостей, каких только неприятностей не наживет он из-за своей роковой доброжелательности!

Но его почти сразу успокоила самая мысль, что он министр, сознание своей власти. Зачем беспокоиться из-за чепухи ему, достигшему таких высот? Он теперь полновластный хозяин в мире искусств, все театры в его распоряжении, что ему стоит помочь горемычному парню?

Вновь проникшись уважением к себе, он заговорил с крестьянином другим тоном и, чтобы тот перестал фамильярничать, многозначительно и даже свысока сообщил ему, до какой важной должности он нынче возвысился. Беда была только в том, что в данную минуту он стоял на ковре полуодетый, в одних шелковых носках, и казался меньше ростом, а под белыми фланелевыми кальсонами с розовыми ленточками заметно выпирало его брюшко. На Вальмажура магическое слово «министр» не произвело особого впечатления, ибо в его представлении оно как-то не вязалось с этим толстым человеком в подтяжках. Он продолжал называть его муссю Нума, заговаривал о своей «музыке», о новых песнях, которые недавно разучил. Теперь ему не страшны парижские тамбуринщики!

вернуться

21

Руместан считает, что французы-южане — потомки древних римлян, в то время как северяне — потомки галлов. Территория нынешней Южной Франции была завоевана Римом во II веке до н. в. и население вскоре переняло язык и культуру римлян; Северная Галлия была завоевана Цезарем в 59–51 годах до и. в.

19
{"b":"583095","o":1}