ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Даже часы молчали… Княжна Тараканова[91], казалось, уснула в золотой раме, а вода и крысы замерли по воле волшебства. Дневной свет, боясь нарушить общий покой, едва пробивался сквозь спущенные сторы и бледными, дремлющими полосами ложился на мягкие ковры.

Прошло три минуты, и в гостиную бесшумно вошла большая старуха в черном и с повязанной щекой. Она поклонилась мне и подняла сторы. Тотчас же, охваченные ярким светом, ожили на картине крысы и вода, проснулась Тараканова, зажмурились мрачные старики-кресла.

— Оне сию минуту-с… — вздохнула старуха, тоже жмурясь.

Еще несколько минут ожидания, и я увидел Надежду Львовну. Что прежде всего мне бросилось в глаза, так это то, что она, действительно, была некрасива: мала ростом, тоща, сутуловата. Волосы ее, густые, каштановые, были роскошны, лицо, чистое и интеллигентное, дышало молодостью, глаза глядели умно и ясно, но вся прелесть головы пропадала благодаря большим, жирным губам и слишком острому лицевому углу.

Я назвал себя и сообщил о цели своего прихода.

— Право, не знаю, как мне быть! — сказала она в раздумье, опуская глаза и улыбаясь. — Не хотелось бы отказывать и в то же время…

— Пожалуйста! — попросил я.

Надежда Львовна поглядела на меня и засмеялась. Я тоже засмеялся. Ее забавляло, вероятно, то, чем наслаждался Гронтовский, т. е. право разрешать и запрещать; мне же мой визит стал вдруг казаться курьезным и странным.

— Не хотелось бы мне нарушать давно заведенный порядок, — сказала Кандурина. — Уже шесть лет, как на нашей земле запрещена охота. Нет! — решительно мотнула она головой. — Извините, я должна отказать вам. Если разрешить вам, то придется разрешать и другим. Я не люблю несправедливости. Или всем, или никому.

— Жаль! — вздохнул я. — Грустно тем более, что мы проехали пятнадцать верст. Я не один здесь, — прибавил я. — Со мной князь Сергей Иваныч.

Имя князя произнес я без всякой задней мысли, не побуждаемый никакими особенными соображениями и целями, а сболтнул его не рассуждая, по простоте. Услыхав знакомое имя, Кандурина вздрогнула и остановила на мне долгий взгляд. Я заметил, как у нее побледнел нос.

— Это всё равно… — сказала она, опуская глаза.

Разговаривая с нею, я стоял у окна, выходившего в рощу. Мне видна была вся роща с аллеями, с прудами и дорогою, по которой я только что шел. В конце дороги за воротами чернел задок нашего шарабана. Около ворот, спиною к дому и расставив ноги, стоял князь и беседовал с долговязым Гронтовским.

Кандурина всё время находилась у другого окна. Она изредка поглядывала на рощу, а когда я произнес имя князя, она уже не отворачивалась от окна.

— Извините меня, — сказала она, щуря глаза на дорогу и на ворота, — но было бы несправедливо разрешить охоту только вам… И к тому же, что за удовольствие убивать птиц? За что? Разве они вам мешают?

Жизнь одинокая, замуравленная в четырех стенах, с ее комнатными сумерками и тяжелым запахом гниющей мебели, располагает к сентиментальности. Мысль, оброненная Кандуриной, была почтенна, но я не удержался, чтобы не сказать:

— Если так рассуждать, то следует ходить босиком. Сапоги шьются из кожи убитых животных.

— Нужно отличать необходимость от прихоти, — глухо ответила Кандурина.

Она уже узнала князя и не отрывала глаз от его фигуры. Трудно описать восторг и страдание, какими светилось ее некрасивое лицо! Ее глаза улыбались и блестели, губы дрожали и смеялись, а лицо тянулось ближе к стеклам. Держась обеими руками за цветочный горшок, немного приподняв одну ногу и притаив дыхание, она напоминала собаку, которая делает стойку и с страстным нетерпением ожидает «пиль!»

Я поглядел на нее, на князя, не сумевшего солгать раз в жизни, и мне стало досадно, горько на правду и ложь, играющих такую стихийную роль в личном счастье людей.

Князь вдруг встрепенулся, прицелился и выстрелил. Ястреб, летевший над ним, взмахнул крыльями и стрелой понесся далеко в сторону.

— Высоко взял! — сказал я. — Итак, Надежда Львовна, — вздохнул я, отходя от окна, — вы не разрешаете…

Кандурина молчала.

— Честь имею кланяться, — сказал я, — и прошу извинить за беспокойство…

Кандурина хотела было повернуться ко мне лицом и уже сделала четверть оборота, но тотчас же спрятала лицо за драпировку, как будто почувствовала на глазах слезы, которые хотела скрыть…

— Прощайте… Извините… — тихо сказала она.

Я поклонился ее спине и, уже не разбирая ковров, зашагал по ярко-желтым полам. Мне приятно было уходить из этого маленького царства позолоченной скуки и скорби, и я спешил, точно желая встрепенуться от тяжелого, фантастического сна с его сумерками, Таракановой, люстрами…

У выхода догнала меня горничная и вручила мне записку. «Подателям сего охота дозволяется. Н. К.» — прочел я…

Светлая личность

(Рассказ «Идеалиста»)

Против моих окон, заслоняя для меня солнце, высится громадный рыжий домище с грязными карнизами и поржавленной крышей. Эта мрачная, безобразная скорлупа содержит в себе однако чудный, драгоценный орешек!

Каждое утро в одном из крайних окон я вижу женскую головку, и эта головка, я должен сознаться, заменяет для меня солнце! Я люблю ее не за красоту… В узеньких серых глазках, в крупных веснушках и в вечных папильотках из газетной бумаги нет ничего красивого. Люблю я ее за некоторые индивидуальные особенности ее возвышенного интеллекта.

Каждое утро я вижу, как молодая женщина в белой кофточке и в папильотках подходит к окну и с жадностью хватает газеты, лежащие на подоконнике. Я вижу, господа, как она развертывает газеты и с блеском в глазах спешит пробежать их скучные страницы… В это время покорнейше прошу наблюдать выражение ее лица. Это выражение бывает различно, смотря по обстоятельствам… То лицо ее озаряется блаженной улыбкой, и она, сияющая, с блестящими глазами, начинает весело прыгать по комнате; то страшное, невыразимое отчаяние искажает черты ее лица, и она, схватив себя за голову, как безумная, шагает из угла в угол… Никогда я не вижу ее равнодушной… Дни идут за днями, и счастье чередуется с отчаянием… Сегодня она безумно счастлива, завтра она хватает себя за папильотки. И нет конца ее радостям и мукам!..

Я отчасти психолог и знаток человеческого сердца. Психические явления, наблюдаемые мною в окне, доступны моему пониманию, как таблица умножения. Когда по лицу молодой женщины плавает блаженная улыбка, в моей голове теснятся такие мысли:

«Гм… Очевидно, известия, сообщаемые сегодняшними газетами, благоприятны… Очень рад… Вероятно, мою незнакомку радует поведение Цанкова[92] и последняя речь Гладстона[93]. Быть может, ее приятно волнует и многообещающее свидание Бисмарка с Кальноки[94]… Очень может также статься, что в сегодняшних номерах она узрела нарождение нового русского таланта… Во всяком случае я очень рад… Редким женщинам доступны радости такого высшего качества!»

И я в восторге начинаю шагать из угла в угол и восклицать:

— Чудное, редкое создание! Последнее слово женской эмансипации! О, побольше бы таких женщин! Такие именно женщины и нужны нам!

Когда же лицо незнакомки искажается отчаянием, я думаю:

«Ну, газет, стало быть, хоть и в руки не бери! Дрянь дело! Вероятно, мою vis-б-vis возмутил Каравелов или Муткуров… Думаю также, что двусмысленная игра утрирующей Австрии и поведение Милана[95] оскорбили ее честную натуру… Она страдает, но какую честь делает ей это страдание!»

Я шагаю, волнуюсь и восклицаю:

— Вот она, настоящая женщина! Ей доступна гражданская скорбь! Она может страдать за человечество!..

вернуться

91

«Княжна Тараканова» ~ вода и крысы… — «Княжна» Тараканова — политическая авантюристка; выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и претендовала на русский престол; в 1775 г. была заключена Екатериной II в Петропавловскую крепость и в том же году умерла. На картине К. Д. Флавицкого (1830—1866) «Княжна Тараканова» она изображена в каземате во время наводнения, когда хлынувшая через окно вода заставила тюремных крыс искать спасения у ног Таракановой.

вернуться

92

Упоминания болгарских политических деятелей связаны с балканскими событиями 1886 г. 9 августа 1886 г. офицерским заговором был низвергнут с престола и выслан за границу русский ставленник князь Александр Баттенбергский, правивший Болгарией с 1879 г. Между тем бывший князь Александр вернулся в Софию, но, убедившись во враждебности к себе народа, отрекся от престола, назначив регентами Каравелова, Стамбулова и Муткурова. Произошел разрыв с русским правительством, которое до того пользовалось в Болгарии огромным влиянием. Цанков Драган (1828—1911) в 1879—1880 гг. был вождем оппозиции. После свержения князя Александра вошел во временное правительство. Каравелов Петко (1840—1903), либерал и радикал, после переворота 1886 г. — один из трех регентов. Муткуров Савва (1852—1891), генерал. После переворота 9 августа 1886 г. был главнокомандующим болгарской армией и военным министром.

вернуться

93

…последняя речь Гладстона. — В.-Э. Гладстон (1809—1898), английский политический деятель; в июле 1886 г. потерпел поражение на парламентских выборах и уступил власть Солсбери.

вернуться

94

…многообещающее свидание Бисмарка с Кальноки… — О.-Э.-Л. Бисмарк (1815—1898) — немецкий политический деятель, канцлер. Г. Кальноки (1832—1898) — австро-венгерский государственный деятель, глава кабинета министров, в политическом отношении сильно зависевший от Бисмарка. Противодействовал русскому влиянию на Балканах.

вернуться

95

…поведение Милана… — Милан I Обренович (1854—1901), король Сербии. Пособствуя австро-германским проискам на Балканах, в 1885 г. выступил против Болгарии, но потерпел поражение. Правление его отличалось авантюризмом; в 1889 г. отрекся от престола.

67
{"b":"5866","o":1}