ЛитМир - Электронная Библиотека

Несмотря на дождь и сумерки, я заметил, что ее лицо просветлело. Сначала она чуть вздрогнула, потом прониклась ко мне доверием, показала, где живет, и мы условились, что я подыщу себе ночлег, а через часик забегу поболтать. Вокруг нас быстро собралась кучка итальянцев, презревших дождь ради удовольствия послушать немецкую речь. Один из них, долговязый мужчина с босыми ногами, решил надо мною сжалиться и не успокоился, пока не соорудил мне на ночь логово из сена в своем сарайчике. Так зачастую бывает — когда позарез нужно, находится совершенно чужой человек с необъяснимым желанием помочь тебе, и тогда начинаешь думать, что это и есть твой ангел-хранитель, сопутствующий тебе всю дорогу и всякий раз являющийся в новом обличье.

В воздухе пахло приключением, и это наполняло меня радостью. В маленькую таверну, куда я зашел поесть, ввалилась мужская братия. Один был с гармоникой, остальные упрашивали его сыграть, но он был непреклонен. Они вели себя как дети. Кто-нибудь трогал инструмент, лаская его пальцами, или даже брал его на колени, будто собирается играть, и приходил от этого в восторг, а настоящий музыкант сидел тут же рядом, не обращая на все это никакого внимания, в полном сознании своей собственной силы и бессилия окружающих. На голове у него была кепка, шея обмотана шарфом; он был похож на иорданца. Я сказал, что если он сыграет, то нарисую его. Он согласился, и мы принялись каждый за свое дело. У всех сразу поднялось настроение. Мой карандаш летал по бумаге, сначала нанося острым кончиком четкие линии контуров, затем, когда кончик тупился, растушевывая тени боковой поверхностью грифеля, отчего кончик снова затачивался, потом все повторялось. Если рисовать таким приемом, то карандаш вовсе не надо затачивать, и весь грифель постепенно переходит в произведение искусства. Когда портрет был готов, зрители поверглись в изумление, а я поспешил к дому, где жила моя новая знакомая. Света в окнах не было, я трижды позвонил, но в доме по-прежнему было темно. Я немного подождал, надеясь, что услышу голос или шепот сквозь щель в стене, а может, пара лилейно-белых рук отворит мне вдруг окно. Ничего не случилось. Прождав полчаса, я позвонил опять — и с тем же успехом. На этот раз подле меня на улице оказался ее супруг, на ломаном немецком и очень сухо ответивший, что его жена устала и давно спит. Разочарованный, я отыскал свой сарайчик, разостлал на сене пуховое одеяло и лег. Потом я утешился, представив себе сцену, которая произошла между супругами; может быть, ей даже пришлось из-за меня вытерпеть побои. Со сладкой болью в душе я заснул.

Утром я быстро миновал знакомый дом, даже не взглянув в его сторону. Да он меня и не интересовал больше, если учесть, каким разным бывает один и тот же человек поутру и вечером. Я стал взбираться по вьючной тропе в горы; почти везде склоны были засажены каштанами, почва усыпана их коричневыми плодами — важным подспорьем в пропитании коренного населения. Повсюду на уличных перекрестках можно увидеть несовершенную, но весьма живописную комбинацию из продавца каштанов и некоего устройства, на котором он их жарит, а рядом деревянная бадейка, выложенная тряпьем, — отдаленное подобие тех ящиков с сеном, где у нас держат горячую пищу, чтобы не остыла. Да, и не забудьте про кастаньяччо — чудесный и дешевый пирог, вкусом напоминающий фруктовые торты, которого можно съесть совсем чуточку, иначе будет приторно.

Горы здесь уютные и почти домашние; но деревушки по дороге попадались такие нищие, что я даже не делал попыток заработать. На перевале я присел подкрепиться.

С перевала я спустился вниз, в долину Лаваньи, где пролегала шоссейная дорога, а дома выглядели получше. Я снова принялся торговать собой вразнос и примерно через полчаса уже нахваливал свое искусство старушонке, выглядывающей из окошка, точно ведьма, съевшая Ханса и Гритье.[15] После попытки увильнуть она сдалась, но попросила меня еще минут пятнадцать погулять, чтобы она могла привести себя в порядок. Когда я вернулся, она уже была готова, и мы начали. Она рассказала мне, что в молодости частенько позировала в гамбургской Академии искусств и знает, что это такое; когда портрет был окончен, она критически рассмотрела его и сказала: «Ничего». — «Так вы, наверное, раньше были просто красавицей», — сказал я; в ответ она достала из сундука несколько старых портретов. Она красовалась там в национальном костюме, который теперь можно увидеть разве только на политических карикатурах; она и впрямь была красавицей, и останки того, что когда-то было, с нежной печалью вспоминали теперь о днях, когда все были от нее без ума. С такой-то красотой и жизнелюбием, присущим всей итальянской нации, да еще с ярким итальянским темпераментом она не могла не нравиться, наверное, все носили ее на руках. И когда видишь, что от былого не осталось и тени, то на душе делается так грустно, что часами идешь потом, не замечая ничего вокруг.

У Гатторны я оставил позади долину Лаваньи, выйдя на дорогу, состоящую из сплошных извилин; множество извилин складывалось в большие изгибы, а большие изгибы — в повороты; это была дорога, закрученная в третьей степени. Но теперь я доволен, что тогда мне хватило терпения на эту длинную дорогу, иначе бы я не попал с наступлением темноты в ту маленькую таверну, с которой меня связывает одно из самых прекрасных воспоминаний. Она сиротливо стояла обок дороги, задами к долине. Я вошел и сел за стол.

Комнату скудно освещала керосиновая лампа. Старуха подала мне вина; в темном углу сидели две женщины, я едва различал их силуэты, отдельные жесты, но этого было достаточно, чтобы разбудить воображение.

Порою кажется, что мы, люди, обнаруживаем друг друга бессознательно, по запаху; это мог бы подтвердить опыт слепоглухонемых.

Как бы там ни было, я сидел в каком-то странном напряжении. Возможно, это было предчувствие ближайшего будущего. Часто говорят о людях, которые могут предвидеть будущее, но ни разу не приходилось мне слышать о людях, способных, например, заглянуть в будущее на следующие двадцать минут, на полгода вперед, хотя такое по крайней мере столь же вероятно. Ведь если прошлое влияет на нас тем сильнее, чем оно меньше от нас удалено, то и будущее должно влиять тем сильнее, чем оно к нам ближе подступило. Люди не особенно склонны думать о том, что выходит за границы их возможностей. Существо, сотворившее небо и землю, само по себе всемогуще, хотя можно было бы придумать дело и во сто крат сложнее.

Примерно через полчаса обе женщины встали из-за стола и вышли на середину комнаты, освещенную лампой. Мне подумалось, что природа возжелала утолить мою кручину по бренной красоте и послала мне видение, которое я запечатлел в памяти на всю свою жизнь и смогу припомнить в любую минуту, хоть пятьсот раз Подряд, и в самых мельчайших подробностях. Пятьсот раз — это очень много, во всяком случае для меня, человека с низкой константой воспоминаний. Немало женщин повидал я на своем веку, слава богу, но еще никогда, ни разу, даже на картине, я не видел женщины, которая явилась бы мне такой потрясающе прекрасной, как та, что вступила в светлый круг от керосиновой лампы здесь, в этой заброшенной итальянской таверне. Агатово-черные волосы были у нее, они волной падали на затылок и растекались в стороны упругими прядями. Это придавало ее голове какую-то монументальность, но строго-монументальное начисто пропадало благодаря волнистой плавности контуров. Таким же было создано и ее лицо: величайшая строгость замысла и при этом очаровательная вольность в деталях — брови чуть-чуть лишку черные, глаза чуточку больше, нос чуточку меньше, губы чуточку шире и пухлей, чем следовало бы, и так во всем, и это было именно то, что нужно, это была рука мастера, который, прежде чем вдохнуть душу, не мог отказать себе в удовольствии порадоваться телу. Такой же была вся ее фигура, ее движения, ее манера что-либо делать. Никогда еще не смотрел я с таким волнением и отрадой ни на одно зрелище, картину или пейзаж, как на нее; это была чистая благодать, честное слово, каждый раз, когда я смотрел на нее, мне казалось, что я краду или делаю что-то неподобающее. Должно быть, ненасытная алчность, побуждавшая мои глаза впивать этот образ, была причиной чувства неловкости.

вернуться

15

Сказочные персонажи, голландские Гензель и Гретель.

14
{"b":"586613","o":1}