ЛитМир - Электронная Библиотека

Я не ошибся. Он стал другим человеком. Такого наблюдения прежний Остерхёйс никогда бы не сделал. Все в нем было для меня ново — взгляд, голос, движения.

Возможно ли, подумал я, чтобы так повлиял на него климат? Нет, невероятно. У тех, кто долго жил в Индонезии, жгучее солнце оставляет свою печать на лице: кожа темнеет, иссыхает, покрывается морщинами, у глаз, привыкших постоянно щуриться, — гусиные лапки. У Остерхёйса все было как раз наоборот. Удивительно белое лицо, широко распахнутые глаза. Глядя на него, скорее можно было сказать, что он жил среди полярной ночи, а не на экваторе. Нет, дело было, разумеется, не в климате.

И потом, эта перемена в его поведении. Для того, кто знал его раньше, в ней было нечто волнующее, пугающее, заставляющее сгорать от любопытства. Так мог перемениться человек, возвратившийся на землю с того света.

Остерхёйс, прежде никогда не замечавший переживаний других людей, теперь, казалось, прекрасно понимал, что происходит у меня в душе.

— Пошли, — сказал он, — уйдем отсюда, и я расскажу тебе, что со мной было, а то ты все время ломаешь голову и от этого чувствуешь себя скованно.

Мы зашли в какой-то погребок и выпили, потом немного прогулялись и снова зашли куда-то посидеть, и он все время говорил. Не помню, где мы были, я не видел ничего вокруг, перед глазами у меня стояло только то, о чем он рассказывал, — это была самая удивительная и захватывающая история, какую я когда-либо слышал. Как мы расстались, тоже не помню.

Исключая один случай, когда, выпив против обыкновения лишнего на вечеринке, он утверждал, будто Остерхёйсы — ветвь венгерского рода Эстергази, он прежде никогда не привирал, да к тому же такую историю и не выдумаешь. Стало быть, это правда.

В частности, поэтому я колебался, включать ли рассказ в сборник: искусство начинается только там, где кончается правда. И потом, это ведь не мой рассказ, а Остерхёйса, строго говоря, я не имею права публиковать его под своим именем.

С другой стороны, Остерхёйс не писатель, он никогда не поведает свою историю миру, очень сомнительно даже и то, что он рассказывал ее кому-нибудь, кроме меня. По нынешним временам никто не знает, доживет ли он до будущей недели, и мне было бы очень жаль, если бы эта история погибла вместе со мной. Нельзя умереть удовлетворенным, если уносишь с собой невысказанное.

Итак, вот рассказ Остерхёйса.

Как тебе известно, сдав выпускные экзамены, я сразу же уехал в Индонезию. Я получил там место правительственного ветеринара где-то на западном побережье Суматры. Я еще был тогда одержим стремлением к богатству, власти и престижу и потому лез из кожи вон. Я так лез из кожи вон в своей работе, что жизнь, в сущности, проходила мимо меня, всякое наслаждение я считал чуть ли не противоестественным, всякое занятие, не связанное с моей профессией, — напрасной тратой сил, а религию — прибежищем трусов.

Усердие такого человека, сам понимаешь, огромно, что и явствовало из отчетов, которые я ежемесячно посылал.

Как говорится, я не остался не замеченным в «верхах», и через несколько лет мне предложили необычное и почетное задание.

Нидерландские власти задумали скрестить некоторые породы нашего скота с их родичами из Британской Индии и хотели получить о них исчерпывающую информацию. За два-три года я должен был изъездить треугольный полуостров вдоль и поперек и собрать сведения о разных живущих там породах скота — племенных, молочных, шерстяных и мясных.

Я, разумеется, обеими руками ухватился за эту прекрасную возможность еще больше отличиться, и вот после длительной подготовки, снабженный переносной лабораторией и кучей рекомендательных писем и полномочий, я высадился в Бомбее. Там я купил осла, достаточно сильного, чтобы нести весь мой багаж, и приступил к изысканиям.

Я кочевал с места на место, всякий раз начиная с визита к английским коллегам и властям, которые везде помогали мне, чем могли; к тому же тугой кошелек избавлял меня от лишних трудностей.

Я не замечал чудес Востока, окружавших меня: верный себе, я думал только о своем задании и видел только скот.

Вскоре я понял, что в густонаселенных районах благодаря легкости общения и одинаковым методам разведения и откорма поголовье скота весьма однородно. Поразительные открытия наверняка ждали меня в глубинке, в горах, где жили малочисленные, обособленные племена. Там животные должны были больше отличаться друг от друга и вдобавок быть ближе к дикому состоянию, что необычайно важно для скрещивания. Поэтому я направил своего осла в узкие долины, к уединенным плоскогорьям, и чем дальше я продвигался, тем более интересные вещи находил.

Охота пуще неволи, и, подобно тому как неведомые цветы и ягоды заманивали сказочных Ханса и Гритье все дальше в лес, неведомые породы коров и коз завлекали меня в глубь древнего полуострова. Я забрался в почти необитаемые районы, в своем азарте исследователя пренебрегая всеми предостережениями англичан. Первое время мне давали охрану из местных гарнизонов, но здесь гарнизонов уже не было, и мне пришлось ограничиться проводниками из туземцев, бородачами в тюрбанах, с глазами как бездонные колодцы. Очевидно, злодеями они не были, потому что десятки раз на крутых откосах я оказывался целиком во власти такого проводника, и ему стоило лишь пошевелить пальцем, чтобы я бесследно исчез навсегда.

Но и в этом суровом краю есть процветающие районы, разбогатевшие на вывозе ковров и драгоценных камней. Владелец сапфировых или аметистовых копей порой купается в золоте и живет как султан. До одного такого района я добрался, а дальше путь мне преградила высокая, необитаемая горная цепь. По другую ее сторону лежал второй такой же процветающий район в речной долине, и потому, при всей кажущейся неприступности хребта, через него довольно-таки часто переваливали. Меня предупреждали, что это очень опасно, что путешественники здесь нередко гибнут и неизвестно, сбились ли они с пути, сорвались ли в пропасть или стали жертвой нападения. Разумеется, эти разговоры не могли меня удержать, но я решил быть особенно внимательным при выборе проводника.

Среди проводников, предложивших свои услуги, оказался, к моему изумлению, один белокожий, светлоглазый, держался он как воспитанный человек и вместе с тем выглядел простодушным и чистосердечным; не иначе как похищенный христианский ребенок, выросший здесь и сохранивший свои прирожденные добродетели — так сказал бы я, если бы не относился к добродетелям христианских народов с большим сомнением. Я тотчас нанял его.

Воистину я в жизни не видел такого причудливого зрелища, как горный хребет, который мы пересекали. То бесчисленные расщелины змеились вокруг, то они исчезали все до одной и множество вершин громоздилось друг на друга; порой ландшафт напоминал поверхность персиковой косточки: плоскогорья, изрытые путаницей долин, порой — поверхность наперстка или губки, но с десятимиллионным увеличением, так что мы постоянно шли по краю бездонных пропастей. Несколько дней мы ползли, как муравьи по Аксенштрассе,[82] под скальным карнизом, нависавшим над нашими головами. Когда-то в журнале «Земля и ее народы» часто печатались картинки, изображающие разные чудеса природы, при этом люди нарочито были нарисованы в три раза мельче, чем следовало, — таким образом подчеркивались ее мощь и величие; рисуя здешние горы, эти художники должны были бы изобразить человека всего лишь точкой.

Уже и сами богатые залежи всевозможных драгоценных камней говорили о катаклизмах, происходивших здесь некогда в земной коре, но это неистовое изобилие форм и невообразимое сочетание камней разной твердости и разных цветов и оттенков окончательно убеждали меня: именно здесь клокотал когда-то прибой магмы!

Впервые забыл я о цели моего путешествия, скалы и деревья интересовали меня больше, чем скот. Впрочем, «интересовали» — не то слово, я был зачарован игрой горных пород, я участвовал в грандиозном празднестве природы.

вернуться

82

Аксенштрассе — двенадцатикилометровая дорога в отвесной скале на берегу швейцарского озера Урнерзе.

47
{"b":"586613","o":1}