ЛитМир - Электронная Библиотека

Утро было чудесное, ярко светило солнце. Метров шестьсот, если не больше, дорога поднималась в гору, это была «route Napoleon» («дорога Наполеона»), и в самом деле проложенная императором для сношений с Италией; именно по этой дороге начал он свой триумфальный марш на Париж, когда бежал с острова Эльба. А теперь я пройду той же дорогой до самого Средиземного моря — не сон ли это? Действительно, такое встречается только во сне: наверху в полном разгаре зима, а внизу, в долинах, в полном разгаре осень, склоны покрыты бурым, желтым, красным, настоящая фуга времен года.

Возле дороги стояла большая продолговатая лохань для умывания с холодной проточной водой, откуда могли пить лошади. Истинный ходок должен следить за собой, чтобы не опуститься и не потерять человеческий облик; ведь сполна рассчитавшись с обществом, он мало-помалу, сам того не замечая, начинает вести себя как на необитаемом острове, и тут ему крышка, потому что люди его избегают и боятся. Поэтому нужно изо дня в день силком заставлять себя умываться, бриться, чистить башмаки — словом, поддерживать себя в порядке.

Чем выше я поднимался, тем дальше и глубже открывался мне вид на долину речки Романш, змеящуюся между отвесными скалами на заднем плане, а в самом верху этой декорации глаза отдыхают на далеком зеркале глетчера. Ближние вершины поочередно умывались пригоршнями свежего снега из проплывающих мимо облаков. Кажется, так и слышишь, как облако спрашивает у горного кряжа: «Не угодно ли шампуня, мсье?» Вдали облака толпились гуще, вся цепь вершин была от них седой, а среди этой седины, как чудо, светился ярко-зеленый альпийский луг с тремя белыми хижинами.

Наверху я забрел в невзрачную деревушку Лафре, на улице не было ни души. В крохотной, как улей, почтовой конторе, откуда я отправлял открытку, сидела миловидная молодая женщина, и, когда я спросил, не желает ли она, чтобы я ее нарисовал, она ответила: «О да, с удовольствием!» Меня пригласили пройти в маленькую жилую комнатку в глубине домика; почтарка сразу же поставила на огонь кофе. Она была родом из Парижа, но с тех пор, как попала сюда, жизнь ее остановилась. Она была так мила со мной, как может быть мила только француженка; позировала мне с ангельским терпением, а когда у меня ничего путного не вышло, то даже не обиделась. Подумать только, женщина не обижается, что ее портрет нарисовали плохо! Но и это было еще не все, мне пришлось дождаться, пока придет ее мать, и она успокоилась не раньше, чем уговорила и ее позировать для портрета. Это была ветхая, утомленная жизнью старушка, вся в морщинах, и ей никак не нравилась идея дочери, но та ласково и насильно усадила ее на стул.

Старческие морщины — словно рельсы, по которым очень удобно передвигаться глазам художника, и старушка вышла удивительно похожей. За первый портрет я не хотел брать деньги, но милая женщина и слышать об этом не желала; на улице я обнаружил в сложенном десятифранковом банкноте еще пятифранковый. Если Дамы и господа расположены быть милыми и приветливыми с нищим или бродягой и видеть в нем человека, им не следует сдерживать себя мыслью, что такой человек все сразу забудет, потому что это неправда, ведь подобное отношение слишком большая редкость.

Встречи вроде вот этой поднимают настроение на Целый день, будто тебе подарили красивую вещицу и ты достаешь ее снова и снова, чтобы налюбоваться всласть.

Я свернул с большака на тропинку, чтобы получше рассмотреть три горных озера, вытянутые цепочкой поодаль. Какое-то время у меня был попутчик, крестьянин, возвращавшийся со своего поля. Он спросил меня, чем я занимаюсь. «Рисую, — сказал я, — если у вас есть симпатичная дочь, то могу нарисовать с нее красивый портрет». — «У меня была дочь, — сказал он, — elle est morte, она умерла, двадцати двух лет», — и умолк, словно лаская ее в памяти.

На стенах гор играло Alpenglühen — альпийское сияние, розовый отсвет заходящего солнца на снежных кручах, одно из самых захватывающих зрелищ в природе, когда весь окрестный ландшафт кажется погруженным в пламя.

После заката так похолодало, что я решил остановиться в первом же местечке под названием Лa-Мюр и пошел в тамошнюю гостиницу. У хозяина и хозяйки был целый выводок детей, создававших в доме прямо-таки невыносимую атмосферу. Общая столовая служила им игровой площадкой, а клиентура — игрушками. Они хотели все немедленно заполучить в свои руки, а если кто-то возражал, то поднимали вой; родители, судя по всему, были целиком на их стороне. Когда старший начал играть ручкой радиоприемника, а папа с мамой делали вид, что чадо имеет на это полное право, мое терпение лопнуло, и я отвадил ребенка от игрушки, предназначенной для взрослых. Мне это удалось, потому что я был сильнее. Весь вечер после этого малец смотрел на меня глазами, полными ненависти: будь он на троне, я уверен, меня бы ждала немедленная расправа. Инстинктивно он, вероятно, чувствовал, что в душе я тоже мечтаю стереть его с лица земли, хотя и не подаю виду. Когда думаешь, сколько еще зла могут причинить в своей жизни такие гниды, продолжая бедокурить, а закон будет охранять их, как любого другого, сердце кровью обливается. А если затем подумаешь, как разумно обращаются со своими детенышами звери, то можно прийти к весьма странным заключениям. По счастью, этот малец был глуп, ума таким обычно не хватает.

Компенсацию я нашел в лице молодой кухарки, статной девушки настоящего южного типа, со смугловатой кожей и черными как смоль волосами; я принялся ее рисовать, отчего разглядывание в упор превращалось в мою обязанность и переставало быть оскорбительным. Портрет удался, и девушка убежала с ним на кухню.

В углу комнаты сидели двое юношей, разговаривавшие по-немецки. Я подсел к ним, и мы выпили по стакану вина. Один был австриец, другой богемец; они кормились продажей открыток с видами, которые сами ясе изготовляли с помощью клише, и немного попрошайничали «всухомятку». Кроме того, у них была бумага, что они безработные и направляются в Испанию, чтобы там подыскать себе место; словом, целых три источника дохода.

В Швейцарии, по их словам, подавали хорошо. Если в Ясеневе просить милостыню два дня подряд, то можно вполне собрать на жизнь, но работать нужно без передышки весь день напролет, с утра до вечера, и не угодить в лапы полиции, так как у них с этим делом очень строго. За два дня им вдвоем удалось там сколотить больше четырех сотен франков. В Голландии нищих терпеть не могут, но в немецких странах смотрят иначе. Так повелось еще со средних веков, когда по городам скитались Wanderburschen — странствующие подмастерья. После выучки каждый подмастерье должен был пускаться в странствие, по крайней мере года на два; во время этих Wanderjahre — годов странствия он не имел права ни возвращаться домой, ни приставать к одному мастеру больше чем на два месяца. Кроме закалки характера, целью этих странствий было совершенствование в ремесле. У любого мастера можно было научиться чему-то новому, чтобы применить это позже в своем деле. Вместо теперешних профессиональных журналов тогда действовала система «обучение пополам с похлебкой».

Когда такой странствующий подмастерье приходил в чужой город, он навещал всех тамошних мастеров по своей части и просил у них места; если у мастера работы для него не находилось, он получал вспомоществование деньгами или натурой. В последнем случае самым выгодным оказывалось содружество из подмастерьев пекаря и мясника: один добывал кусок хлеба, другой — колбасу на хлеб.

При всем при том есть в таких людях нечто вызывающее восхищение. Согласитесь: пойти гулять по свету с пустым карманом и без всякого уменья зарабатывать на жизнь, не видеть ничего особенного в том, чтобы очутиться где-нибудь посредине Испании, Марокко или Балкан, когда за душой почти ни гроша, — на это не всякий отважится.

Оба паренька хотели попасть в Италию, у них с собой ничего не было: ни рюкзаков, ни плащей — ничего.

Когда целый день ползешь этакой человеческой козявкой по дороге, а над тобой величественные горы ведут исполинскую игру с величественными облаками, слов не хватает это передать. Тебя точно околдовали, чувства захлестывает один восторг за другим, как волны на берегу моря — одна захлестывает другую, еще не успевшую схлынуть. Если прибавить, что шагаешь по большой дороге, то можно в такую минуту дать зарок не умирать прежде, чем облазишь до последнего все уголки и закоулки этой страны. В Шоффае я попробовал немножко заработать, и неудачно, потом двое парней согласились, только я должен был проехать с ними на грузовике в соседнюю деревушку Обессань. Деревушка лепилась на склоне горы, ее узкие улочки были впору корове либо ослику; чтобы наш груженный доверху автомобиль смог по ним проехать, нужно было использовать каждый сантиметр пространства, и все под уклон, да еще на такой мостовой, которая больше походила на речное русло. В шоферской акробатике французы большие мастера; это качество придает уличному движению в Париже неповторимый характер. К вечеру стало накрапывать, мне повезло, в поселке Лей, метров девятьсот над уровнем моря, была крохотная гостиница, где за одиннадцать франков мне дали поужинать и переночевать, правда на собственном белье. Хозяева были так радушны, что просто напичкали меня едой, и я пожалел, что у меня нет птичьего зоба или защечных мешков. Поданная к ужину бутылка вина окончательно повергла меня в блаженно-ленивое состояние духа; жаль, некому было его со мной разделить.

8
{"b":"586613","o":1}