ЛитМир - Электронная Библиотека

У самого берега источника устроена была небольшая площадь, вымощенная плоскими серыми камнями, на которой, при необходимости, могло бы поместиться все население оазиса, и еще оставалось бы место для говорившего. Площадь окружалась стенами домов и внутренних двориков, что давало некоторое количество глубокой тени, содержащей известное облегчение от жгучих солнечных лучей. Однако ни одна дверь не открывалась на площадь, лишь глухие стены ограничивали ее, да берег водоема, отчего казалось, что площадь вдается в поселение, отодвинув его от воды, как рука сдвигает пиалы от края стола после возлияний, дабы не разбить дорогие самаркандские сосуды, украшенные изысканной мудростью бездонных изречений из Книги книг по краю, в пылу дружеской перебранки. Ровная поверхность стен нарушалась лишь посередине их унылой протяженности, где устроили михраб, абсолютно пустой, как и положено вещи, не содержащей в себе ничего, кроме символического указания на нечто более значимое и великое, в сравнении с сущностью предмета, служащего указателем. Что есть калам? Тростник, ломаемый ветром, мокнущий в гнилой воде да превращающийся в прах под ногами каждую осень, покуда существует этот мир. Что есть тушь для письма? Уголь сливовой косточки, презренно выбрасываемой за полной ненадобностью в иных обстоятельствах. Объединенные же пылающей мыслью, эти недостойные вещи служат главным средством божественного дара поэзии, для которой нет ничего величайшего, которое она не смогла бы воспеть, и сама бесконечность для которой лишь малый кирпичик в руках умелого мастера, и время не более, чем глина, связующая кирпичи.

Площадь казалось безжизненной, ничто живое не скользило по ее вымостке, ничья тень не касалась стен, никто не возмущал слабо переливающейся поверхности водоема, ни один звук не оглашал ее пространства. Даже вечно суетящихся птиц не было заметно в ветвях окружающих водоем деревьев. И перистые листья финиковых пальм не шелестели по прихоти ветерка - сам воздух, казалось, застыл голубым кристаллом от земли до небес, и в его недвижности замерло все остальное. Даже немая рыба не оставляла здесь кругов на воде. И если бы не звуки, слабо доносящиеся до нашего слуха сквозь окружающее безмолвие, оазис представлялся бы вымершим, покинутым людьми и животными, вынужденными бежать из него под страхом какой-то неизвестной напасти в бесконечность пустыни, что и тревожило, и удивляло, и влекло в одно и то же мгновение. Однако, лишь наш караван вышел на площадь, оказалось, что мы не одиноки - под самой стеной, неподалеку от михраба, утопая в густой тени, еще более плотной оттого, что в непосредственной близости от нее лежал ослепительно освещенный участок брусчатки, расположилась неподвижная полуобнаженная фигура седого странника, истощенного до такой степени, что тело его напоминало мумию, коих мне приходилось неоднократно и в изобилии созерцать в местности, именуемой Деир ал-Бахари, где они во множестве встречаются в строениях, прозываемых там ал-Харам, или дом с треугольной крышей. Странник казался совсем мертвым и высохшим, но немигающий взгляд его, остановившись на нас, сопровождал всякое движение, кем бы то ни было из нашего каравана произведенное. Безлюдности, нас окружающей, искренне изумившись, направили мы стопы наши к страннику, ибо никого иного поблизости не узрели.

Подойдя же к нему вплотную, обнаружилось, что темная иссохшая фигура есть и в самом деле странник обычной для представителей его сословия наружности, что предполагает длинные седые усы и бородку, впрочем, весьма неопрятного вида, чалму или, как этот головной убор называют сами странники - тюрбан, уложенный на голове наподобие повязки, коей сарацины раненных в голову сотоварищей исцеляют, а также непотребного вида повязку, срамные места прикрывающую, а еще иного одеяния, не считая засаленного длинного шнура через плечо, что долженствовало означать не более и не менее второе рождение его обладателя - обычное в тех местностях заблуждение - иного не имелось вовсе, равно как и обуви или иного имущества. Следует сказать, что странники и в иных краях всяческую аскезу исповедуют и считают ее не только обычаем, но и желательным способом очищения духа и тела от скверны, что позволяет им, якобы, достичь такой степени чистоты, каковая будет необходима для воспарения в воздух и полета не аки птица, а подобно облаку, то есть без махания крылами и иного употребления мускулов, а единственно используя силу мысли, впрочем, я отношусь к этому без доверия, поскольку самому наблюдать сие не сподобилось, а доверие к чужим словам с некоторых пор оказалось у меня утраченным, однако это к предмету текущего повествования не относится. Итак, хотя этот странник и выглядел обычно для странников вообще, таковое зрелище было весьма неординарно для людей иного толка и звания, и наши караванщики выглядели удивленными, а большей частью - и испуганными открывшимся им необычным зрелищем.

Проводник же наш, по имени Абусир ибн Дашур ибн Бибан ибн Эенофер ал-Мукабалла, или Абу, как мы принуждены были называть его, дабы слова наши, к нему обращенные, можно было высказать не переводя дыхания троекратно, выглядел как спящий на ходу, или лунатик, поскольку хотя глаза его были открыты и двигался он по неровной брусчатке не спотыкаясь, взгляд обратился как бы внутрь его существа и уже не слышал он, когда товарищи звали его "Абу!" или даже "Абусир!". Будто зачарованный невероятно могущественным магом, проводник шел рядом с верблюдом-вожаком нашего каравана, не отставая от него ни на йоту, однако же оставался глух и нем и наши слова его не беспокоили. Мне же утверждали, будто проводники аравийского племени И-н-Тартаит никогда и ни при каких обстоятельствах не изменяют клятве, приносимой своему нанимателю пред идолом и вождями в родовом капище, и вот принужден я был мнение свое о нем, до той поры весьма лестное, изменить к худшему. Абу же, тем временем, направился прямо к страннику и остановил белого верблюда, неизменно шествовавшего во главе каравана, не доходя шагов десятков двух до места его сидения. Верблюд же, вопреки обыкновению, вел себя необычно послушно, тогда как в любое прочее время не обходилось без другой-третьей зуботычины, чтобы он соизволил исполнить волю караванщика.

Странник не произнес ни слова и вообще не произвел ни единого телодвижения, и лишь по вращающимся белкам его глаз заключили мы, что наше появление не осталось без его внимания. Принуждены были и все мы остановиться на площади, ведь верблюжий вожак стоял рядом с проводником и, судя по всему, с места двигаться не собирался. Необыкновенным выглядело зрелище нашего каравана, стоявшего на площади смирно, без обычной в таких вещах ругани погонщиков, криков ослов и горготания верблюдов, не желавших укладываться на брюхо, дабы их развьючили. И так простояли мы почти в полном молчании несколько времени, но сколько именно, сказать затрудняюсь, поелику не сообразил я вынуть из переметной сумы гномон и по нему солнечное движение засекать с наипачей из прочих способов точностью. Однако вряд ли долго, ведь никто из нас, под палящим солнцем находящихся, сознания от перегрева не утратил и на камень не свалился, что неминуемо содеялось бы в ином случае.

И вот вздрогнул наш проводник Абу, и вскрикнул он, и неожиданно заплакал, и слезы проистекли из глаз его по обожженному солнцем пустыни лицу, что было непривычно для всех нас весьма. Не принято у народов пустыни, солнцем и ветрами иссушаемых, драгоценную влагу слезами проливать, поскольку взять ее неоткуда и дороже она золота, каменьев, рабов и скота совокупно. Закрыл Абу лицо свое полою одежд своих и пал на камень. А от всех от прочих отошел столбняк, ранее без исключения поразивший и человека, и животное, и стало можным уйти от солнца в тень стен, что все из нас немедленно и совершили. А там верблюды и ослы, как и ранее, обрели голос и стали опорожняться с непосредственностью, животным присущей, ибо безгрешны они, как не ведают, что творят и не оскорбительно ни для кого лицезрение их соитий и испражнений. Верно, что и людям такое поведение бывает свойственно, отчего и название тому - скотство. И люди наши дар речения обрели, что проявилось в ругательстве и поношении себе подобных - кто куда встал да что при том сделал, и это тоже есть подтверждение сказанному мною выше. Однако же мало-помалу караван пришел в порядок, на местах биваков приемлемый, и вот уже верблюды подломили ноги и с них со всех сняли вьюки, а с ослов поснимали переметные сумы и мешки с грузом, и вязанки хвороста, и торбы с кизяком, по дороге усердно рабами собираемым на топливо, и шесты палаток, и покрышки шатров. Сняли и оружие, и уложили его так, чтобы находилось под руками в случае необходимости - звериного или людского вероломства. Осторожно, как и требовалось, сняли сумки с моими записями, бамбуковым футляром с каламом и тушечницею, увязанные пачки с кипами непревзойденной для письма бумагою, сделанной в великой тайне в дальней стране Цинь, за которую пришлось мне расстаться с тремя молодыми рабынями, приятными на лицо и искусными в темноте шатра, но уж столь велико было охватившее меня при виде гладкости и белизны бумажных листов вожделение, что ни на миг после этого не вспомнились мне имена невольниц, ни тяжелый шелк их волос, ни персик и аромат кожи. И, размыслив, что кроме необычного поведения проводника, ничего странного не происходит, стал я задумываться о сочинении, которое следует выбрать для чтения тем вечером, и решил, что ничего лучше Аверроэса в данных обстоятельствах быть не может, и я избрал его "Опровержение опровержению", и был сверх меры вознагражден мудростью величайшего и своей предусмотрительностью, осчастливившей меня соприкосновением с тайнами тайн и загадками загадок.

2
{"b":"586800","o":1}