ЛитМир - Электронная Библиотека

Воспоминания захватили меня, а непрощенная обида заставила остановиться в повествовании и взять медный стаканчик с кофе, горечь которого вполне соответствовала горечи моей души. Мои невольники тут же наполнили стаканы кофе и обнесли гостей, которые не отказались от нашего радушия и приняли и кофе, и сопровождающие его кушанья. Люди, сопровождающие странника, открыли, хотя и не полностью, лица, и отдали должное и крепчайшему аромату кофе, и вареной в меду турецкой айве, наполнившей несравненным ароматом воздух вокруг нас, и происходящему из той же Турции прозрачному лукуму, начиненному жаренными фисташками, абрикосовыми ядрами и ягодами шиповника, обладающего, как сказывают, особенно целебными свойствами, отведали египетских лимонов, персиков их Омана, тихамского изюма и очищенного миндаля, темной халвы и тахинной халвы, вкусили каждого из десяти видов шакер-лукума, насладились шакер-чуреком, а после того омыли руки в воде, куда для благородства бросили лепестки роз и анемонов, и откинулись на подушки, изготовившись внимать продолжению моего рассказа. Не желая утомлять слушателей излишне затянувшимся молчанием, без долгих предисловий я продолжал:

-- Так вышли мы в ночь, потому что наши мучители оказались столь жестокосердны, что даже не разрешили остаться на ночлег за стенами оазиса, в безопасности последнего пристанища, и было нас три семьи, что значит - три воина, способных носить оружие, их женщины, дети, их родители, а одним из стариков был потерпевший несправедливое унижение старейшина, так что всего нас насчитывалось двенадцать человек и двадцать одна женщина. Из двенадцати мужчин было трое воинов, которых лишили оружия и амуниции, оставив одни тесаки, которыми резали баранов и прочую скотину, да топоры, годные лишь для заготовки хвороста на дрова, если его еще можно было сыскать в бесплодных пространствах, было пятеро детей мужеского полу, из которых лишь трое, среди которых и я, вступивших в возраст отрочества и способных оказать какую-то помощь старшим, да четверо старцев, двое дряхлых по древности прожитых лет, да двое способных самостоятельно передвигаться, но дающих вспоможение лишь муростию советов, а отнюдь не силой рук и зоркостью глаз. О женщинах говорить не пристало, но лишь восемь из них, бывших женами воинов, могли содержать скудное хозяйство нашего рода, ибо от трех старух оказалось мало толку, а от девочек его и вовсе не было - ни работать они не могли по малолетству, ни замуж ради калыма отдать их нельзя было по той же причине, да и кому они пригодились бы, если всего нашего стада не могло набраться даже на один достойный бешбармак?! Однако, как стало очевидно впоследствии, ценность не всегда считается баранами да имуществом, мудрость зачастую дороже злата и рубинов.

Мне пришлось подкрепить себя добрым глотком крепчайшего кофе, куда по примеру сирийцев добавили зерен кардамона, отчего его горечь приобретает столь изысканный оттенок пряного аромата, а потом я положил в рот ложечку кофейной гущи, смешанной с сахаром, и принялся жевать, продлевая удовольствие. Тут вспомнилось мне, как в непроглядную темень двадцать с небольшим лет назад, малый наш отряд изгнанников вышел из врат родного оазиса, чтобы никогда больше не вернуться в него. Скот, пережевывая жвачку, упорно не желал покидать загонов на ночь, вырванные из объятий первого сна, дети заходились криком, плакали женщины, оскорбленные чужими руками, срывавшими их родовые украшения и не щадившие сути женской стыдливости. Мужчины выглядели потерявшими лицо, и если бы не увещевания старейшины Цви Бен Ари, схватились бы за оставленное им оружие и бросились в безнадежную битву с обидчиками... Слава всевышнему, да живет он вечно вековечно, в нашем роде все еще прислушивались к голосу разума и мудрости и внимали слову старейшины, не переча ему понапрасну. И то верно, прочие воины, подчиняясь приказу своих вождей, во всеоружии стояли наготове, и как мне теперь явствуется, ожидали необдуманного поступка с нашей стороны, чтобы вырезать наших людей, как затеявших войну против своих, и тем закрыть главу нашей летописи навсегда... Да будет же благословен старейшина Цви Бен Ари, мудрость которого была глубже бездонного источника и ярче утренней звезды!

-- Итак, мы вышли из оазиса не стройным караваном, в котором каждому человеку, каждому скоту, каждой вещи назначено свое место, а вышли нестройной толпой, вперемежку люди, скотина, женщины, кое-как собранные узлы на верблюдах, старики и старухи, чьих седин не пощадили те, кто еще вчера склонял голову в молчаливом почтении к прожитым годам, да ведь и сказано издревле - вражда не дозволяет узреть красоту юности и уважать серебро старости, мехи на ослах, шесты палаток... За нами увязались две наших собаки, обычных пустынных гончих, и, предвосхищая продолжение рассказа, если ты посмотришь вон туда, ты увидишь потомков тех самых собак, дщерей изгнания, которые отныне и вечно сопровождают меня в моих странствиях... Многое, слишком многое утрачено мною на моем бесконечном пути, немало серебра и рубинов рассыпалось из худых хурджинов в дорожную пыль, и былые спутники мои во множестве лежат в каменных мастабах вдоль дорог странствий, а вот эти собаки, единожды вставшие на мой след, так и бегут одесную меня который год, и временами, когда опийный дым ясною ночью окружает меня призрачною пеленою забытья, я вижу, что лишь мои пустынные собаки остались в моем племени, а все прочие - лишь песок... Не спрашивай меня, отчего мое сердце в большей степени принадлежит псам, но не людям. Возьми ради ответа то, что произнес один знающий, хотя и был он презренным язычником, ромей - чем больше я познаю людей, тем больше я люблю собак - ибо всевышний, в его несравненной мудрости, наделяет добродетелями ума не только правоверных...

-- И вот вышли мы из врат родного места, и они закрылись за нами, как за мерзкими чужаками, и мы пошли, куда глаза глядят, ибо все дороги, как казалось нам, одинаковы для горькой тропы изгнания. Нас гнало вперед странное чувство, не оставлявшее покоя в сердцах. Обратиться назад мы уже не смели, ибо в нас видели врагов и готовы были встретить соответственно. Бежать вперед не было нужды, ведь никто не определил нам границ нашего нового становища, и наверное, можно было отойти всего на несколько фарлангов и разбить жалкий временный бивак. Но оставаться на том месте не было сил для изгнанников, и наш старейшина, чей авторитет в наших глаза не умалился и на толщину волоса, не остановил нас, а лишь произнес: "Идем же! Здесь для нас источники наполнились желчью и горечью, а земля жжет, как уголья костра!" И мы пошли, не ведая, куда идем. Сказано старыми людьми, на себе познавшими горе небытия и вкусившими соль изгнания - "Сверху - ни куска черепицы, чтобы прикрыть голову. Снизу - ни вершка земли, чтобы поставить ногу".

-- Мы шли всю ночь, не останавливаясь. Удивительная тишина сопровождала нас, только звуки шагов, редкий возглас оступившегося да недолгий плач ребенка или женщины, прерывавшийся так же внезапно, как и начался. Мудрость старейшины простиралась дальше, нежели могли предвидеть его противники! И когда только первый солнечный луч озарил землю, оказалось, что оазиса, бывшего нам домом, уже не видно на горизонте, а наш караван, если можно назвать так горстку беглецов, оказался в пустыне, среди голых скал, давших нам временный приют и некое подобие тени от палящего полуденного солнца. Мы продолжали идти, покуда не почувствовали истомляющую жару, после чего старейшина дал знак устроить бивак для дневного отдыха, и мы в изнеможении повалились на землю. Впрочем, отдых был недолог, его сменили походные обязанности, и каждому нашлось дело. И по сей день я не забуду, что моим делом в том походе стало устройство очага и уход за скотом, и посейчас запах животных для меня являет запах жизни, богатства, сытости и благополучия, а не мерзость отбросов. В тот же день я впервые был призван на совет нашего рода, то есть стал мужчиной в те годы, когда обыкновенно юноши лишь стреляют тушканчиков тупыми стрелами да сопровождают взрослых на ярмарку, дабы съесть толику халвы с кунжутом да посмотреть, что есть удивительного в этом мире, кроме тех же тушканчиков.

9
{"b":"586800","o":1}