ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Дальше дед шепчет что- то, непредназначенное для моих ушей. Сколько не стараюсь, но разобрать не могу.

Вот и сегодня я сидела в комнате, ожидая, когда дед уйдёт рубить дрова, чтобы вернуться к бабушке и продолжить прерванный разговор. За окном хмурился августовский полдень, промозглый, сырой. Низкое серовато- белое небо напоминало пузо гигантской рыбины. И под этим нависающим , раздутым пузом дрожали тополя, мокли дома и почерневшие заборы. Жирно блестела рыжая глинистая дорога. В колеях, словно в ржавых корытах, пузырилась дождевая вода.

У Светки, наверное, уже все собрались. Пьют, привезённый из столицы, кофе, разглядывают Светкины наряды, слушают о яркой городской жизни. Ничего, я могу и завтра Светку послушать. Всё равно ей не до меня. Так всегда бывает, в моём обществе нуждаются тогда, когда никого другого рядом нет. А, как появляется собеседник, обо мне забывают. Обидно, конечно, но это лучше, чем совсем ничего.

Прошлой зимой я извелась от тоски. Дед целыми днями сидел дома, не позволяя мне выходить из комнаты, заговаривать с бабушкой, есть с ними за одним столом. Эти жёсткие меры предосторожности порекомендовал ему мой лечащий врач. Ведь любой, даже самый незначительный раздражитель, будь то запах, цвет или слово, мог спровоцировать новый приступ. Меня спасали лишь книги- мои истинные друзья, собеседники и учителя. Дед хотел лишить меня и чтения, но бабушка устроила ему такую головомойку, что он тут же заткнулся. А по весне, когда снег растаял, бабушка настояла, чтобы мне позволили прогуливаться во дворе. Я ходила вокруг дома, с наслаждением вдыхая свежий запах, проснувшейся после зимней спячки, почвы, наблюдала, как с каждым днём всё гуще разрастается трава, как нежная, лёгкая зелёная дымка, покрывающая ветви берёз и тополей постепенно превращается в шелестящую крону. Бабушка отвоёвывала для меня новые и новые послабления. В итоге, мне было позволено есть вместе с ними , ходить по дому, бывать на улице и даже говорить, но, исключительно, по делу.

А летом, я познакомилась со Светой. Эта девушка, вполне милая, весёлая и дружелюбная приехала на каникулы к бабушке. Она рассказывала об учёбе в институте о преподавателях и однокурсниках, студенческих забавах и суровых сессионных буднях. Я слушала и завидовала. В моей жизни этого не было никогда, и никогда уже не будет.

- Почему тебя не отправят учиться? – спрашивала Светка. – У нас на факультете тоже учатся инвалиды. Есть один слепой парень, отличник между прочим, и девчонка, с протезом вместо ноги. И ничего. Давай, уговаривай своего сурового деда, и поехали в город. А то сгниёшь в этой глуши, где одни старики остались, а из молодёжи лишь тракторист да фельдшерица.

В столицу мне хотелось, в институт, где много молодёжи и кипит жизнь хотелось тоже. Но какой смысл в обучении, если после очередного приступа я вновь всё забуду, как это произошло прошлой зимой.

Оказывается, мы переехали в эту деревню недавно, а раньше жили в маленьком городишке. Я так же сидела дома, под присмотром бабушки и деда, выходила с ними на прогулку. Ко мне приходили учителя из школы, находящейся по соседству. Каждые два года у меня начинались приступы. Я кричала, бросалась на людей, рвала на себе одежду, каталась по полу. Дед сразу же вызывал скорую, меня доставляли в больницу для душевно больных, лечили. Но в памяти ничего не оставалось. Девственно белый, очищенный от всякого прошлого лист, пиши, что хочешь. Я забывала абсолютно всё, как меня зовут, сколько мне лет, окружающих людей, события своей жизни. Так о какой учёбе могла идти речь? Но разве поведаешь об этом подруге? Сумасшедших боятся, стараются обходить стороной, а Свету, такую утончённую, насквозь урбанизированную, разнос тороннюю я потерять была не готова.

Осенью подруга уехала, и я вновь осталась одна. Но в моей душе теплился огонёк надежды, на новую встречу со Светланой. Я мечтала, как вновь настанет лето, и мы встретимся. Представляла, как она , усевшись со мной рядом на завалинке с миской, наполненной блестящим полосатым крыжовником, начнёт рассказывать свои студенческие байки. Я сама сочиняла истории от её лица и представляла себя ею. Вот я- Светка сижу в уличном кафе под разноцветным тентом и смеюсь с друзьями, вот я гуляю по городским улицам под руку с парнем. Раз уж мне не светят радости жизни, пусть они будут у Светы. Пусть проживёт свою молодость за нас двоих, а я за нас двоих помечтаю. Бред? Возможно. Но чего вы ожидали от сумасшедшей?

Наконец то! Стук топора, дерево раскалывается с сухим треском. У меня есть час, целый час, чтобы поговорить с бабушкой. Как мало мне нужно для счастья, шестьдесят минут без деда, его ворчания и упрёков.

На кухне уже пахло готовящимися щами. Бабушка, стоящая ко мне спиной, резко обернулась на скрип открываемой двери. Прядь седых волос выбилась из под косынки и мешала, закрывая обзор левому глазу.

Я уселась за стол, машинально обводя пальцем квадратики на выцветшей клеёнке.

- Ну так что,- разговор о снах необходимо было продолжить, от чего- то мне казалось это важным. – Бабушка, это не просто сны, понимаешь? В них я живее себя наяву. Да, ты права, сны – это накопленная за день информация, испытанные мною эмоции, переработанные мозгом и отправленные в подсознание. Но ведь, если верить вам с дедом, я никогда не видела моря, никогда не поднималась в горы, не писала на школьной доске. Так почему же мне всё это снится?

О том, что мне снится мужчина с пронзительным зелёным взглядом, я промолчала. Было стыдно рассказывать о, заставляющих закипать кровь, прикосновениях, обжигающих поцелуях, о тянущей боли в низу живота и колотящемся сердце после пробуждения.

- Что значит: «Если верить вам с дедом»? По- твоему мы тебя обманываем? – бабушка села напротив меня, комкая полотенце в морщинистых руках.

Уходит от разговора, старается перевести его на другую тему. Ну да, сейчас начнутся упрёки в неблагодарности, рассказы о своей жертвенности, ведь ради меня им пришлось переехать в глушь из любимого городишки, где у них были друзья, работа и прочие блага. А для пущей убедительности мы ещё и всплакнём. Но нет, больше со мной этот номер не пройдёт.

- Откуда мне знать, врёте или не врёте. Я же ничего не помню, в том числе и вас. По тому и спрашиваю. Я даже не уверена в том, что меня зовут Зинаида и мне восемнадцать лет.

Скорее всего решимость узнать всё до конца бабушка прочла на моём лице и услышала в голосе, так как отказалась от старой, но такой верной, давно проработанной схемы. В её серых, выцветших глазах мелькнуло изумление и даже что… Страх?

- Милая моя, - сухая бабушкина ладонь накрыла мои пальцы. Теперь взгляд стал сочув ствующий, полный боли, истинной, неподдельной. Боль за своё дитя, смешанная с тревогой, жалостью и нежностью. Отвратительный микс, предназначенный лишь тяжело больному, обречённому, но такому дорогому человеку.- Всё это твоя болезнь, и не более. Врач предупреждал нас об этом.

А может страх разоблачения и изумление мне показались? Я же чокнутая, мне что угодно привидится может?

- А ещё, - пока нет деда, я решила воспользоваться моментом и выспросить всё. – Мне кажется, что половины меня нет. Я не ощущаю себя целой, словно часть меня где- то далеко и пытается воссоединиться, но не может.

Ох, лучше бы я этого не говорила. Глаза бабушки заблестели от слёз, но не напускных, а настоящих, страшных. Слёзы отчаяния, безысходности. Она вскочила со своего места, порывисто меня обняла.

По спине моей пробежал холодный пот, я окаменела от ужаса перед неизвестностью. Если бабушка сейчас поведает мне всю правду, то она, не бабушка конечно, а правда, мне не понравится, очень не понравится.

59
{"b":"586871","o":1}