ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И когда поздно вечером пришли и сказали, что свекор приехал, и они с теткой пошли в их дом, она и тут не испытала никакого волнения. Она так устала после вчерашней ночи и сегодняшнего дня, так отупела, что ко всему была совершенно равнодушна. Ничто ее не волновало. Она спокойно вошла в дом, ее не тронули ни ряды освещенных окон, через которые потоки света лились на веранду и лестницу; ни объятия и поцелуи женщин внизу на кухне. И даже когда уже глубокой ночью пришла пора идти наверх целовать руку свекру и принимать от него подарок, она и туда отправилась совершенно спокойно. Так же спокойно, холодными губами поцеловала руку свекру, затем отошла в сторонку и стала ясным, сосредоточенным взглядом разглядывать своего нового «папеньку».

Он восседал на сложенной вдвое подушке, расставив ноги, опершись руками о колени; справа сидел эфенди Мита; перед ними стоял низенький стол, уставленный закусками и лакомствами (ужин должны были подать позднее). Марко был в грубых сапогах с крепкими шпорами развилкой; над сапогами ясно и четко выделялись его круглые колени в суконных штанах. Пальцы у него были толстые и короткие, с морщинистой, но чистой белой кожей. На одной руке сверкал крупный золотой перстень. Ворот у минтана и безрукавок он, видимо, никогда не застегивал: мешали торчавшие на груди волосы. Лицо у него было еще свежее, только у глаз и рта залегли морщинки. Рот был не столько большой, сколько полный и мясистый, борода овальная, бритая шея короткая и толстая. От всей его фигуры веяло какой-то дикой силой.

Если в первый свой приход он выглядел смущенным и вел себя сдержанно, то теперь чувствовал себя совершенно свободно. Это было видно по тому, с каким удобством он расположился на подушке, раскорячив ноги и непринужденно положив руки с расставленными пальцами на колени. Он словно давно готовился к этому дню и теперь, добравшись наконец до Софки, до ее матери, до эфенди Миты, до всей этой роскоши и красоты, так и сиял от счастья.

Софку особенно растрогало то, что, прежде чем отпустить ее, как полагалось по обычаю, и договориться обо всем без нее, когда она снова поцеловала его руку и направилась к двери, Марко встал и подошел к ней. Сапоги его с таким скрипом давили на пол, словно он вот-вот провалится. И, вопреки обычаю, — то, что она пришла наверх и поцеловала ему руку, уже означало согласие, — он, ко всеобщему удивлению, сказал:

— Софка, ты знаешь, о чем идет речь. Знаешь, что тебя ожидает. Но я, отец твой, коли будет на то воля судьбы, прошу тебя об одном. Бог не простит, если ты согласишься, не подумав как следует; бог не простит, если ты согласишься войти в дом мой против воли… Правда, нет у меня сейчас еще дома, достойного тебя, но будет…

Софка почувствовала, как голос его проникает ей в самое сердце. Но она и здесь собралась с силами, не дрогнула, не сделала того, что сделала бы всякая другая на ее месте: не покраснела, не убежала, бессвязно бормоча что-то и предоставив родителям отвечать вместо нее. Она посмотрела на него из-под своих тонких бровей открытым взглядом и, к удивлению отца, который все еще не мог прийти в себя и успокоиться, горячо воскликнула:

— Я согласна!

Марко только это и надо было. Подойдя к ней, он поцеловал ее в лоб, ощутив аромат ее волос. Она еще раз припала к его руке.

— Благослови тебя бог!

Марко, несмотря на все свое самообладание, стал взволнованно и судорожно рыться за пазухой и в глубоких карманах безрукавки. Хоть у него и было опасение, что из этой затеи ничего не выйдет, он все-таки на случай удачи приготовил особый подарок. Наконец он нашел его и вытащил нитку золотых, каждый по пять дукатов. Он сам надел на Софку это ожерелье, столь густое и длинное, что вся грудь ее засверкала золотом. Даже Софка, привыкшая ко всякому блеску, обмерла. Она снова поцеловала Марко руку.

— Спасибо, папенька!

И пошла вниз. Она слышала, как у отца, и у матери, и у всех прочих вырвался вздох облегчения.

— Дай бог ей счастья!

Все принялись целоваться. Особенно эфенди Мита крепко и сильно обнимал своего нового родственника Марко. Он не мог выговорить ни слова. Ему все еще до конца не верилось. Ведь сколько раз втайне он дрожал при мысли, что из всего этого ничего не выйдет, что Софка, такая, как она есть, наверняка не согласится, случай будет упущен, он не получит денег, — да еще каких! — которые, как известно, водились только у газды Марко. И дело приняло бы совсем другой оборот… долги, продажа дома… А вот теперь, слава богу, свершилось! Какова же была его радость, когда Марко, распахнув минтан, вытащил второй кошель и, локтем столкнув со стола тарелки, стаканы и подносы, не считая, начал сыпать золото.

— Это на свадьбу! Пусть Софка устраивает как хочет. Ничего не жалеть!

Из кошелька продолжали сыпаться золотые монеты: старые и новые дукаты, заплесневевшие от долгого лежания в сыром месте. Когда на столе образовалась целая груда золота, эфенди Мита закричал голосом вернувшегося к жизни человека:

— Магда!

Магда, по-видимому давно ожидавшая его зова, тут же появилась в дверях.

— Магда, — возбужденно заговорил Мита. — Магда, Магдица! (Он впервые так назвал ее, и у нее от радости подкосились ноги.) Наша Софка нас покидает! Слава богу, дождались-таки. А теперь, Магда, отворяй ворота настежь, зажигай оба фонаря и тащи мне ружье. Всем надо объявить! Чтоб все видели, все знали!

Мита поднялся.

— Чтоб все знали! — повторял он, направляясь к окну в одних чулках и неся деньги, завязанные матерью в полотенце. Он бросил узел на стоявшую в углу тахту. Раздался глухой, мягкий звон золота. Не в силах дождаться, когда Магда принесет ружье, он высунулся из окна и, опершись о раму, стал смотреть на город, расстилавшийся перед ним в ночном полумраке по склонам гор, на целое море крыш с торчащими из него трубами и высокими деревьями. Он смотрел на город и думал о его жителях, втайне мечтавших увидеть его униженным и заранее торжествовавших при мысли, что он превратился если и не в нищего, то, во всяком случае, в человека, достойного жалости. А вот подите же, он снова стал прежним, всеми уважаемым эфенди Митой…

Он взял у Магды ружье и, дрожа от радости, начал с остервенением стрелять.

К удивлению собравшихся, ружейная пальба скоро смешалась с игрой музыкантов, подходивших к дому. Это было делом рук Магды. Давно обо всем догадавшись, она послала слугу и велела привести музыкантов, как только грянут выстрелы.

Дом горел огнями. Пламя фонарей, зажженных у ворот, дрожало и сверкало; кухня, погреб и почти все комнаты были тоже освещены. По околотку прошло волнение, стали подходить соседи. Сперва никому не верилось. Но когда зазвучала музыка и зажглись яркие огни, какие бывают только на свадьбах или сватовстве, люди, не переставая удивляться, наконец убедились, что с Софкой дело уладилось…

XII

На рассвете, когда все прилегли отдохнуть, Марко, теперь уже свекор, которому тоже постелили постель, незаметно встал, сошел вниз и тихонько попросил Магду привести коня. Одна Софка увидела это и выбежала за ним.

— Отец, куда вы?

Марко обрадовался вниманию Софки, но в то же время испугался, как бы наверху не проснулись.

— Тихо, дочка! Отец сейчас вернется. Надо дома распорядиться.

Это было просто необходимо. Не мог же он вести свата в дом, зная, что там никто не предупрежден и ничего не приготовлено. Поэтому он всю ночь, за вином и угощением, крепко держал себя в руках, помня о том, что на заре ему надо будет ехать домой и все там приготовить, чтобы потом привести свата к себе и продолжить веселье.

Оказавшись в седле и выехав за ворота, Марко задрожал от радости и счастья: он не обманулся, его подозрения, что такая красавица, как Софка, никогда не согласится пойти за его сына, войти в его крестьянскую семью и стать его снохой, не подтвердились. Все еще не смея верить такому счастью, он не мог спокойно сидеть в седле. Конь, удивленный необычным беспокойством седока и недовольный туго натянутым поводом и тем, что колени хозяина больно сжимали его бока, вздыбливаясь, поворачивал к нему голову, словно желая поглядеть на хозяина и спросить, что с ним такое. Но Марко положил руку на голову коня и, поглаживая его гриву между ушами, почти смущенно стал успокаивать его и бормотать:

23
{"b":"586938","o":1}