ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сколько раз Софка стояла с вязаньем в руках, зажав под мышкой клубок, и смотрела, как рушили ворота! На ней были шальвары из пестрого искусственного шелка, низ которых был расшит золотом. Из-под них выглядывали ее округлые пятки в белых нитяных чулках. Нитки дукатов на груди почти прикрывали застегнутую у шеи кружевную рубашку. Бедра у нее были уже не девические; как у всякой молодухи, они стали шире и круче, что еще сильнее подчеркивало стройность талии. Лицо совершенно чистое, кожа возле ушей, на подбородке и скулах была молочно-белой. Волосы, повязанные платком, были подобраны до последнего завитка и открывали сиявшие белизной округлые плечи. От всей ее фигуры веяло уравновешенностью и довольством, что лучше всего читалось в ее спокойном взоре, в сдвинутых, тонко изогнутых бровях, в счастливой улыбке на томных влажных губах.

Увидев, что Софка стоит у ворот одна, Томча немедленно устремлялся туда. Склонившись к ней, он принимался показывать, что ломают и как будут строить. Заметив их вдвоем, свекровь не выдерживала и, бросив выкипающие на очаге горшки, спешила к ним. Но чтобы это не бросилось в глаза, она всегда выдумывала себе дело на конюшне или у мусорной ямы. И все для того, чтобы незаметно для них из какого-нибудь темного угла конюшни беспрепятственно наблюдать за ними. Мать не могла наглядеться на Софку — со счастливой улыбкой на губах, сияя черными глазами, повернувшись к мужу, она слушала, что он ей говорит и показывает. Лицо Софки выдавало, что она отлично понимает, что и мужу это неинтересно, что он пустился в объяснения только ради того, чтобы побыть рядом с ней, смотреть на нее и наслаждаться ее красотой. Свекровь видела, что и Софке приятно, когда Томча наклоняется к ней и объясняет, размахивая руками; а руки у него стали длинные и вылезали из застегнутых и тесных рукавов минтана; окрепшие ребра и лопатки раздались и были приметны, когда он нагибался.

И наконец, когда свекровь видела, как Софка, упиваясь счастьем Томчи, который словно ребенок ластился к ней, и зная, какую это ему доставляет радость, поворачивалась к нему так, чтобы он мог смотреть на нее и вволю любоваться ею, она не выдерживала и начинала про себя шептать:

— Сладкие мои…

А когда к тому же замечала, что живот у Софки все больше округляется и что к будущему году можно ожидать внука, от счастья у нее комок подступал к горлу, и она судорожно кашляла. Кашель выдавал ее. Догадываясь, в чем дело, Софка принималась мягко и шутливо укорять ее:

— Мама, а обед? Пригорит ведь?

Пристыженная свекровь, утирая слезы радости, извинялась и возвращалась на кухню.

— Сейчас, сейчас, Софка! Дело было одно на конюшне, да вот проклятая вонь — раскашлялась.

XXX

Был праздник, пасха. Служба в церкви давно кончилась, колокола замолкли. Базар опустел. Люди разошлись. Кто домой, кто в трактиры. Наступило праздничное затишье, светлое, теплое; яркое солнце бросало короткие тени на землю, раскаленный воздух дрожал. Софка давно уже прибрала комнату и кухню, подмела двор, оделась и в ожидании обеда, который приготовляла свекровь, стояла со счастливым видом у порога. Рядом с ней, как всегда, был Томча и что-то ей говорил. Неожиданно в воротах показался отец. Заметив его, Софка вздрогнула от радости и, позабывшись, чуть не побежала ему навстречу. Разве он уже вернулся? А она слышала, что вскоре после смерти Марко отец снова уехал в Турцию. Но она сдержалась, так как по его решительным, размеренным шагам поняла, что он чем-то недоволен. Она заметила, что, увидав ее, да к тому же с Томчей, на прибранном дворе, перед побеленным домом, он скривился. На его тонких, морщинистых губах заиграла странная, ироническая улыбка, открывшая уже полусгнившие зубы. Софка похолодела.

Томча радостно побежал в дом, чтобы приготовиться к встрече тестя в горнице. Софка поджидала отца, словно окаменев. Ее так взволновала его улыбка, что у нее не было сил двинуться с места. В этой улыбке она угадала язвительность, злость и насмешку над ней, Софкой, — вот, мол, получила мужа, собственный дом и раздобрела; и над ее мужем Томчей, — вишь, как увивается! Софке был ясен смысл этой улыбки: «О! Глядите-ка, как зажили, как устроились! А я хожу без гроша за душой. Мы с матерью не нужны, нас позабыли!» И тут Софке пришло в голову, что, может быть, родители давно сидят без денег; со страхом поджидая отца, она укоряла себя: как это она не подумала раньше и тайком не посылала деньги, причем не отцу, а матери, чтобы он не чувствовал себя оскорбленным. Тогда бы он не пришел сюда таким сердитым. Но свекровь прервала течение ее мыслей. Она выбежала к эфенди Мите и, опередив Софку, вытирая об юбку руки, выпачканные в муке, с искренней радостью стала его приветствовать.

— О сват, дорожку пшеничкой посыплю по такому случаю!

Софка услышала, что отец, заметив неподвижность дочери, ответил с иронией:

— Эх, неужто вам так хочется видеть нас? — Он подчеркнул «нас», едва сдерживая злость и обиду. И чтобы как-то замять сказанное, стал чистить штаны и башмаки, которые он якобы запачкал, проходя через ворота и по двору, а на самом деле, чтобы чем-то занять руки, скрыть свою все накипавшую ярость.

— Как здоровье, папенька? — приветствовала отца Софка, подходя к его руке.

Он поцеловал ее, коснувшись губами ее лба в том месте, где начинался пробор.

— Хорошо, детка! — ответил отец с обидой в голосе.

Но, осмотревшись и заметив, насколько дом стал лучше, а двор просторнее, он как бы спохватился, — ему и раньше было не по себе, а уж тем более теперь, когда он должен был распинаться перед ними. А потому, чтобы сразу внести ясность, он коротко спросил Софку:

— Где Томча? У меня к нему разговор!

И, не дожидаясь ответа, направился прямо к нему Софка прошла в свою комнату. Но не могла найти себе места. Сама не зная почему, она вдруг начала дрожать. Внезапно ее обуял смертельный страх от предчувствия ужасного неминуемого несчастья. И в самом деле, она тут же услышала, как отец, не дожидаясь традиционного угощения, приготовленного для него в большой горнице, не пожелав даже сесть, несмотря на усиленные приглашения Томчи, в ярости и бешенстве, что он, сам эфенди Мита, вынужден терпеть такое унижение, глухим свистящим голосом стал толковать о чем-то Томче, на что тот простодушно, но удивленно отвечал:

— Я, право, не знаю, отец, не знаю ни о каких деньгах!

Причем эти слова не означали отказа дать деньги, просто Томча, как ребенок, которого напрасно обвинили, пытался оправдаться.

— Деньги! — услышала Софка восклицание отца, вылетевшее вместе с брызнувшей слюной.

И злился он не потому, что тот отказывался, не хотел давать денег, а потому, что все они, и Софка, и этот так называемый зять, мальчишка, довели его до того, что он просит, да еще у них, деньги!.. Софку резануло по сердцу, когда она услышала, как отец, совершенно потеряв голову и, должно быть, нагнувшись над Томчей, готовый его ударить, заорал:

— Неужели ты думаешь, что, если бы этот, как его, ну, твой отец (он не хотел даже имени его поминать!), не пообещал мне денег, я бы отдал свою дочь за такого сопляка?

И в том, как он это сказал, было столько презрения, словно перед ним какая-то мразь или пакость, до которой и ногой противно дотронуться. Томча пошатнулся, съежился, и из груди его вырвался страшный, угрожающий вопль:

— Отец, что ты? Не может такого быть!

— Может! — продолжал эфенди Мита в еще большей ярости, совершенно не владея собой. — Если бы он не обещал мне денег, да еще каких, разве я бы отдал свою дочь, свое дитя, тебе, всем вам? Да кто ты такой? Что ты такое? Мужик, холуй, и больше ничего! И теперь ты хочешь меня…

Не успела Софка опомниться, как Томча был возле нее. Он был неузнаваем. Челюсть его так дрожала, что он ничего не мог выговорить; не зная, куда деть руки, он бил себя по ногам.

— Деньги давай, деньги! Ну, давай же! — выдохнул Томча. Он едва держался на ногах.

Софка с ужасом смотрела, как руки его принялись шарить за поясом, где у него обычно был нож. Страх сковал ее при мысли, что может пролиться кровь, и она не сделала того, что следовало сделать: не давать деньги Томче, самой пойти к отцу и, что бы там ни было, какой бы грех ни случился, прогнать его. А теперь для нее все было кончено. Помочь уже ничем было нельзя. Все пошло прахом. Для нее это означало конец, смерть. Софки, прежней Софки, больше не будет. После этих денег, этого торга в глазах Томчи она станет обычной вещью, которую, как всякую вещь, можно купить за деньги. Сорвав крышку сундука, Томча запустил руки внутрь и, не посмотрев, что это — кошель с золотом, серебром или никелем, схватил два мешочка и, тяжело дыша, побежал обратно. Вероятнее всего, он бросил их прямо в лицо эфенди Миты — так презрительно и злобно прозвучало его «на!».

42
{"b":"586938","o":1}