ЛитМир - Электронная Библиотека

— Позволь одно слово сказать! — пробасил Шакал; он снял шапку и придвинулся к очагу. Все Ерковичи столпились за его спиной.

— Ну, чего тебе, Юре? — небрежно бросил фратер, почесывая икры.

— Мы просим, — ты прости нас, как старший и мудрейший, — просим вот что: мы… так сказать… того… не желаем никому зла, а тем более своим кровным, родному брату, но… но…

— Ступай, братец Юре, ступай себе с богом домой, дай бог тебе здоровья! Ступайте и вы все, уже поздно! — прервала его бледная как полотно Хорчиха.

— Но… надо сказать, что мы не согласны…

— С чем не согласны, с чем не согласны, проказа пьяная? — прервал его Космач, хватаясь за кочергу.

Однако между ними стал Гнусавый и, подняв высоко руку, загнусил:

— Нет! Угрозами тут не понможешь! И нмы кое-кому нможем ребра полонмать! Да еще как! Алвундандара!!!

— Что? — крикнул испуганный фратер. — Драться?! При мне?! Та-а-ак?! А из-за чего?!

— Перво-наперво скажи этому ослу, чтобы не наскакивал, потому, ежели каждый из нас его только пальцем тронет, от него мокрое место останется! — прорычал Шакал.

— Та-а-ак!

— А тебя, преподобный отче, не убудет, если нас до конца выслушаешь, — вмешался Культяпка.

— Та-а-ак!..

— А ему что будет от наших слов? Чего он злится, если у него совесть чиста? — спросил Ругатель.

— Та-а-ак!

— А самое главное, пусть рукам воли не дает и язык за зубами держит, и он и Хорчиха, не то… — Храпун скрипнул зубами.

— Та-а-ак!

— А если еще нраз наскочит, то я так свисну его по тыкве! Отрондье Обжорово! — протянул Гнусавый.

— Господи Иисусе! — вздыхая, промолвил святой отец, потом опустился всей тяжестью на стул, поднял брови и, выпучив глаза, переводил взгляд с одного на другого.

Степан стал за его спиной, а Космач и Баконя прислонились к кровати.

— Что, я среди братьев или среди разбойников? — спросил фратер.

— Мой добрый вра Брне, прошу тебя, выслушай! — начал мягко Шакал. — Разве я сказал что-нибудь дурное? Или даже о чем худом подумал? А он нас гонит из дому, да еще таким манером. Правда, мы у него в гостях, но собрались здесь ради тебя, и от имени всех я должен кое-что тебе сказать, так мы договорились!

— Та-а-ак! — протянул Брне, слегка повернувшись.

— Да! Да! — загалдели все.

— Значит, дело вот в чем: я уже сказал, что мы не таим зла против нашего же кровного брата, ибо в крови любовь и сила, да притом и благочестие…

— Не надо так, как давеча, ты коротко и ясно скажи, что тебе нужно! — перебил его фра Брне.

Гнусавый оттолкнул брата и, став на его место, прогнусавил:

— Вкратце, денло вот в чем: мы не женлаем, чтобы ты брал Баконю в монастырь!

— Та-а-а-ак? Вы не желаете?! А кто мне запретит?

Культяпка оттолкнул Гнусавого и стал на его место.

— Мы тебе не запрещаем, не в нашей это власти, но, клянусь кровью Иисуса (а нет ее драгоценнее!), ты раскаешься, если возьмешь его, потому что мальчишка осрамит тебя и всех нас.

— Та-а-ак! Если он окажется недостойным, я привезу его обратно.

— Негоже даже и брать его! — заметил Сопляк.

— Покуда раскусишь его, натворит такого, что не исправишь! — добавил Ругатель.

— Все это пустые разговоры, я так и не знаю, чего же вы, наконец, от меня хотите?

Вспыльчивый Храпун обозлился, скрипнул зубами, растолкал всех и вытянулся перед фратером.

— Скажу тебе без обиняков, коротко и ясно. Ты выбрал сына Космача, хочешь учить его, чтобы со временем он стал священником! За весь вечер ты не сказал с нами и трех слов, однако показал нам, кого ты выбрал. Хорошо! Ты сейчас услышишь правду, а там поступай как знаешь. А правда такова: в Зврлеве сроду еще не было такого вора, поджигателя, убийцы, такого дьявольского отродья, как этот Баконя! Он весь в покойного дядю Юрету, ни дать ни взять — вылитый Юрета, и кончит так же скверно, как он…

Космач застонал, как раненый вол. Хорчиха и Баконя плакали. А Храпун безжалостно продолжал:

— Ты все это знал, но нам не веришь и слушаешь только своего Космача.

— Я этого не знал!

— Знал! Знал! Осенью мы обо всем подробно тебе рассказали. Говорил тебе и Шакал, и Гнусавый, и Культяпка, и Сопляк, и я, и все село подтвердит, потому что и оно диву дается! Ишь как плачет сейчас, прижавшись к матери, притвора! Бедненький! Да он за крейцер кому угодно кишки выпустит! А мать балабонила, какой, дескать, умник, подслушал, о чем личане договорились, а небось не рассказала о том, как он утащил у них же с телеги два окорока и как они их съели все вместе…

— Врешь! — вырвалось сквозь рыдания у Хорчихи.

— Молчи, баба, молчи, нет времени, не то я рассказал бы еще истории и полюбопытнее. Значит, ты все понял, а теперь бери его с собой! А уж братья фратеры помолятся за его здоровье, да и самому святому Франциску туго придется, при первом удобном случае Баконя обчистит его, да и правильно сделает!..

— Довольно, нечестивец, хватит! — прервал его фратер, скорее печально, чем строго.

Но Храпун вспылил и, подбоченившись, бросил:

— Кто больший нечестивец, я или тот, кто покровительствует таким мошенникам, а, вратер?..

Тогда вскипел Степан и крикнул:

— Отойди, Храпун, или как там тебя, не то мозги вышибу! — и схватился за оружие.

Баконя мигом стал рядом со Степаном, а Космач снова схватился за кочергу. Хорчиха заголосила. Фратер замер на стуле.

— Отойди! — крикнули все трое.

Храпун презрительно поглядел на Степана, рявкнул:

— А ты чего лезешь, а, бродяга, лизоблюд вратерский?! Вот как вытащу твои ржавые пистолетишки из-за пояса и обломаю на тебе!..

— Попробуй! — сказал Степан, выхватив пистолет.

Фратер погасил свечу.

Слышно было, как щелкнул курок.

Брне стал уговаривать:

— Ере!.. Юре!.. Баре!.. Шимета!.. Братья ли вы мне? Ради мук Христовых, ради святого Франциска не дайте пролиться крови… Ой, беда! Ой, беда! Степан, Степан, сынок, оставь!..

— Не бойся, вратер, ничего не случится, — сказал Культяпка, раздувая головню.

— Не боимся мы этих занречных, этих воорунженных монлодчиков! — протянул Гнусавый.

Брне, обхватив Степана, заставил его отступить в угол, потом обернулся к Ерковичам и сказал:

— Ради бога, чего вы от меня хотите?

— Хотим, чтобы ты избрал достойнейшего из наших детей! — сказал Храпун. — Иначе дойдем и до епископа и до короля!

— Разве я отказываюсь! — ответил фратер уже спокойнее.

Ерковичи, толкая в спину Храпуна, загалдели:

— Вот и отлично!.. Куда уж лучше!.. Прекрасно!.. Мудрый человек!.. Добрый наш вра Брне.

Шакал тотчас занял прежнюю позицию и медовым голосом сказал:

— И зачем нужно было доводить дело до этого? Почему не дали мне говорить, а то этот бешеный Храпун — трах, бац, бум, пум! Будто нельзя по-человечески…

— Ладно, ладно! Ступайте теперь!..

— Добрый мой и славный вра Брне! — разливался Шакал. — Только не подумай, что мы перестали уважать тебя или я не знал, что ты поступишь по справедливости! — И приложился к руке фратера.

Один за другим Ерковичи облобызали ему руку, и каждый уверял, что «уважает его, как и раньше», и просил извинить. Кое-кто, уходя, крикнул:

— Доброй ночи, брат Космач, прости и спасибо на угощении!

Уходя, Храпун протянул плачущим голосом:

— Я вовсе не ду-мал… тебя ос-кор-бить!

— Ступай, ступай, дай тебе бог здоровья! — сказал фратер, пошатываясь, направился к кровати и повалился на нее с таким вздохом, точно избавился от стопудовой тяжести.

— Та-а-а-а-ак! Уф! Черт бы вас драл всех, всех до одного!.. — простонал он.

— Ах, проклятые! Антихристы! Бандиты! Охальники! Убийцы! Разбойники! Убей вас бог! Ну, буду жив, заплатите вы мне за все, — бранился Космач.

— Вот, милый деверь! Вот они каковы, сам видишь, верь им теперь! — причитала Хорчиха.

— К черту всех, всех, всех! Уф! — стонал фратер.

На заре, как приказал фратер, Степан оседлал лошадь.

Усадив брата в седло, Космач выжидательно стал перед ним.

7
{"b":"586940","o":1}