ЛитМир - Электронная Библиотека

Очищенное и освящённое Духом Божьим чувство Любви сменилось экзальтированной чувственностью и языческим культом плоти, переросшими в себялюбие и самоугождение.

А протестантский рационализм и «юридический» подход к выстраиванию отношений с Богом привёл вообще к практическому устранению из жизни христианина её духовного элемента — богообщения в благодати!

Как результат — создание особой «европейской» модели Церкви, «сошедшей с рельсов» апостольского учения и «укатившейся под откос», что вполне очевидно из сегодняшнего состояния «европейского» христианства.

— Что ты имеешь в виду под «откосом»? — спросил я, позабыв за разговором про свой недоеденный круассан.

— Дробление Западной Церкви на различные христианские конфессии и секты, отказ протестантов от спасительных Таинств, рукоположение женщин и гомосексуалистов, благословение содомских «браков» и многое другое, в большей или меньшей степени уродующее само понятие Церкви Христа!

— Ну а культура-то здесь при чём? — возразил я. — Ведь католичество и протестантизм в Европе не одно столетие, и ты сам знаешь, что среди католиков и протестантов встречаются совершенно искренние христиане, старающиеся воплотить в своей жизни евангельские заповеди!

И ещё совсем недавно, всего пару десятилетий назад, европейская культура не производила такого затхлого впечатления. Я же помню, как ходил на выставки французского искусства в Москве, в кинотеатры на «недели французских фильмов».

— А культура здесь при том, Лёша, — вздохнул Флавиан, — что развитие любого организма происходит по заложенной в него программе: семечко падает в землю, прорастает и становится деревом, а болезнетворный вирус, попадая в живой организм, плодится в нём и распространяется, отравляя и убивая этот самый организм.

И если своевременно не использовать смертельный для вируса «антибиотик» или не произвести «ампутацию», как в случае с гангреной, всё — организм погиб! А вместе с ним погибает и убивший его вирус, но это уже «другая история»…

— То есть, ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, Лёша, — взгляд Флавиана, рассеянный по окружающему пейзажу, был наполнен искренним сожалением, — что духовный «вирус», поражая сначала наиболее чувствительный к нему орган, в данном случае Западную Церковь, вызывает затем поражение и всего организма, всех сфер жизни человека — культуры, искусства, морально-нравственных устоев, вплоть до быта и внешнего вида!

Ведь если посмотреть, откуда взялись эти «толерантность», «политкорректность», «секспросвещение», «эмансипация», «феминизм» и «ювенальная юстиция», — всё из того же «европейского христианства» с его извращённым толкованием Евангельских Истин!

— Как это, как это? Ну-ка, батюшка, отсюда поподробней! — встрепенулся я. — Это как же из Евангелия можно всю эту гадость, которую ты перечислил, вывести?

— Очень просто! — поднял брови Флавиан. — Надо только рассматривать Священное Писание не в совокупности и историческом развитии, а просто взять из него одни постулаты, закрыв глаза на другие! А те, которые взяты, «чуть-чуть подкорректировать» согласно «духу времени».

Евангелие учит не осуждать грешника? Учит!

«Иисус… сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя!» (Иоан. 8:10).

Значит, если ещё и забыть о следующих словах Спасителя той грешной жене: «иди и впредь не греши», можно пропагандировать запрет на осуждение не только личности грешника, но и самого греха — нельзя же осуждать! Вот тебе и легализация того же блуда!

А женское «священство» и «епископство»?

В Евангелии ясно сказано: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит» (1Kop. 14:34).

Этот евангельский постулат забыт, вместо него введён новый — «дискриминация по половому признаку»!

И так далее.

Сострадать обижаемым и жалеть унижаемых нужно? Нужно! Осуждать нельзя? Нельзя! Вперёд!

Все «меньшинства» — национальные, религиозные, сексуальные и тому подобные — выведены из-под «огня критики»: даже обсуждать, не то что осуждать их «особенность» сделали «табу» — «неполиткорректно»!

— Слушай, отче! — перебил я батюшку, — ты прости меня, тёмного и безграмотного, объясни мне — что это иностранное слово «политкорректность» на русском языке означает?

— Политкорректность? — переспросил Флавиан. — Это запрещение говорить, писать, показывать что-либо, что может оскорбить или обидеть представителей какого-либо «меньшинства».

Например, если в некогда христианской европейской стране в класс к местным детям пришёл ученик из мусульманской или индуистской семьи, значит, все христианские дети должны снять крестики с шеи, чтобы мусульманский или индуистский ребёнок не оскорбился зрением чужого религиозного символа!

В одном английском городке даже сняли государственные флаги, поскольку на них символический крест, чтоб не «оскорбить чувства» проживающих в этом городе нескольких мусульманских семей.

Причём сами эти мусульмане «обалдели» от такой «политкорректности», обратились к властям — мол, нас ваш государственный флаг совсем не оскорбляет, пусть себе висит, это же ваш ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ФЛАГ!

Но муниципалитет проявил твёрдость — нет, он должен вас оскорблять и всё тут! Неполиткорректно! Флаги сияли…

— Маразм! — не выдержал я.

— Ты просто не политкорректен и не толерантен! — улыбнулся батюшка.

— Не толе… что? — переспросил его я. — Если можно, и это слово разъясни, пожалуйста, мне, дремучему!

— Толерантность, Лёша, это терпимость, — терпеливо объяснил мне Флавиан, — к тем, кто «не такой как все», к их существованию, поведению, образу жизни.

— Понял! — воскликнул я. — Это типа как здоровые клетки организма должны толерантно относиться к появившимся среди них раковым клеткам, которые «не такие как все», и политкорректно не мешать им отравить весь организм, пока ему не придёт полный «кердык»!

— Ну, образ, конечно, художественный, — согласно кивнул Флавиан. — Но по сути верно, в чём можно убедиться прямо сейчас, глядя вокруг.

— Получается, батюшка, — озарило меня, — что Библия — это очень не «толерантная», не «политкорректная» и «дискриминационная» книга?

— Получается так, — подтвердил батюшка.

— Да уж! — продолжил я. — Зато Париж, похоже, уже дотолерантничался и дополиткорректничался до стадии, которую наш доктор Валентина Владимировна называет — «casus inoperabilis»!

— Ого! А ещё «тёмным» прикидывался! — засмеялся Флавиан. — Что это значит по-русски?

— Случай, когда хирургическое вмешательство бессмысленно или невозможно — так врачи в карте у безнадёжных раковых больных пишут, — пояснил я. — Ты что, латынь в семинарии не изучал?

— Каюсь! Только чтобы сдать, — покаянно склонил голову батюшка. — Жалко было времени, я тогда «Добротолюбием» зачитывался.

***

Мимо нас тёк поток туристов, в котором было много молодёжи, воспользовавшейся каникулярным временем для поездки в это «знаковое» место.

От проходящих мимо возникало ощущение какого-то «паноптикума»: толстухи-англичанки в крохотных шортиках с татуированным всем, что открыто обозрению; немки, мало отстающие от англичанок по комплекции и татуированности; японки, очень старающиеся выглядеть по-европейски, то есть похожие на англичанок с немками, отличающиеся лишь ростом, разрезом глаз и количеством навешанных электронных устройств.

Парни — то не влезающие в одежду жертвы фаст-фуда, то наоборот, накачанные продукцией фармакологии и штангами «терминаторы», то хилые, с укуренными утомлёнными жизнью взглядами «ботаны».

И почти все — расписанные «татушками», посверкивающие пирсингами, потряхивающие «дрэдами» или топорщащиеся ёжиками макушек, одетые неряшливо, вызывающе громко хохочущие и строчащие на ходу в смартфонах какие-то «месседжи» в «инстаграммы», «фэйсбуки» и «твиттеры».

24
{"b":"586966","o":1}