ЛитМир - Электронная Библиотека

– Ты чо, тоже… этот…, православный что ли?

– Нет, я мусульманин. Могу и в морду дать, не глядя что вас тут трое.

– Михась, я не ослышался, он нас «мордами» назвал? Придётся драться… – тонким голосом «запел» за спиной у Михася второй гость, которого тот называл «Серый».

– Погоди, говорю, Серый. Этот идейный. Мусульман трогать нельзя, потом деревню спалят ещё. Я только одного не понял, а как вы тут все такие разные о Боге собрались говорить? Этот мусульманин, этот православный, а этот, – он показал на Атыра, – вообще чукча какой-то.

– Я не чучка, я якут! – громко взвизгнул Атыр.

– Слышь, Серый, он якут! Из тайги вышел, – гости прыснули от смеха.

Михась подошел ближе к столу и заглянул в стакан.

– Я не понял… и вправду чай. Та-а-ак. Ну и чего вы тут о своем Боге говорили, интересно послушать? – он ладонью показал, что готов сам присесть за стол, чтобы продолжить разговор.

– Михась, чего ты? Пойдем. Может в другой палатке водка есть, пойдём, – заскулил Серый.

– Сказал, подожди. И водка твоя подождёт. – Михась присел за свободный раскладной стул. – Ну, и чего о Боге-то говорили?

– Каждый говорил о своем понимании веры, каждый рассказывал о том, как пришел к Богу, чем занимается… – Николай пытался вести себя спокойно, но руки выдавали некоторую взволнованность.

– Что делает…. – протянул Михась. Он задумался о чем-то. – Я вам одно скажу, сколько вы тут воду не лейте. Мне мать однажды говорит, Мишенька, пойдёшь купаться, надень крестик. А я… – нижняя губа его выпятилась, он весь напрягся, – я говорю, мать… потом… потом. И иду купаться. И так каждый день. Она говорит, надень, а я… потом. И вдруг однажды… – он сглотнул и нервно откинулся на стуле. – Однажды прыгали с мостков, высоких таких, метров десять. Я с них сто раз прыгал, сто раз выныривал. А тут, что с ними стало, не знаю. Залезли с пацаном одним, он жил в соседнем доме… Залезли, чтобы прыгнуть, а мостки под нами и рухнули. Я в воду, парень – насмерть об камни. Кто меня, дурака, именно в этот день дернул этот… этот крестик надеть. А? – он привстал, переводя взгляд на глаза собеседников, сидящих за столом. – Что это, а? Вера? Какой я верующий? Он помолчал. – Я в церкви ни разу не был за двадцать лет. Ну там, крестился, понятно, бабка меня еще малым крестила. Он помолчал. – Так кто меня спас? А?

– Ну ты правильно ставишь вопрос, – начал Николай, – ты видишь в этом не случайность, а Божий промысел. – Поэтому ты и спасся тогда, – добавил Рустам.

– Промысел… – протянул Михась. Я после этого крест не снимаю никогда, – он полез в распахнутый ворот рубахи и продемонстрировал свой нательный серебряный крестик. Ходил на разные дела, везде фартило, везде выкручивался. А кто я есть? Скотина… семьи нет, работы нет… вот водка одна только!

– Михалыч, хорош тут… Пошли. – Серый пытался вытащить Михася из-за стола, дергая его за рукав. – Ты не скотина.

– Нет, я скотина! – не унимался тот. – И ты скотина! Ходишь за мной тут, куда я, туда и ты.

– Куда-а-а-а? Кто за тобой ходит? Сам позвал, пойдём, говорит, фестивальных на водку разведём. Говорил, небось после концерта сидят, квасят – оправдывался Серый. – А я дурак, пошёл с тобой, хотя вон в Орловку… девки звали… вечером. А ты… – Он вопросительно посмотрел на третьего персонажа, но тот только качал головой, и как будто бы в такт голове качались в его глазах тёмные зрачки.

– А ты чего молчишь, Толик? – толкнул Серый третьего друга, затем вновь повернулся к Михасю. – Развёл сам тут разговоры. А я теперь виноват. Тебе только дай повод поговорить… Чего о Боге-то говорить, у нас вон церковь в деревне третий год без попа, служить некому. А знаете почему? – Он обвёл глазами палатку. – Потому что поп сбежал в город, где денег больше платят! Вот так! А вы нам тут о заповедях будете говорить. – Не унимался он. – Пойдем, Михайсь. Ну их!

– Ну вы так упрекаете священников… может вы сами ведёте чистую христианскую жизнь? – обратился к «Серому» Николай.

– Какую… жизнь? Это… – он показал рукой куда-то в сторону. – Это разве жизнь? Тут в деревне жить нельзя, можно только существовать. Все кругом разворовали, работы нет, жилья нет, один огород и пьянка, какая это жизнь? – угрюмо протянул Серый.

– Я не про деревню вашу спрашиваю, а про вас лично. Вы же упрекаете всех и вся, что плохо верят, плохо служат, что всё разворовали. Сами то вы чего хорошего сделали?

– Чего ты меня тыкаешь? Хорошего сделали… – он задумался и опустил голову. Через несколько секунд он уже поднял голову и как будто и не было никакой паузы.

– Церковь-то… не работает! – быстро и громко выпалил он, прихлопнув ладонями, словно найдя весомый аргумент.

Все улыбнулись. Серый присел рядом с Михасем, и потянулся за кружкой, стоящей на столе.

– Работать никто не хочет, в деревне одни алкаши остались, – попивая чай, продолжал он оправдываться. – А тут вы со своими фестивалями. Видел я, на каких машинах вы тут разъезжали, все из Москвы сюда тянутся. Наворовали в своей Москве, теперь тусуются. У всех планшеты, ноутбуки, твиттеры-шмиттеры. А мы тут… Вы знаете, как мы тут живём?

– Ты давай тут языком не мели, нечего осуждать, коль за руку не ловил. Хочешь с нами сидеть, сиди нормально, хочешь вот чаю налью, – Рустам подвинул к нему кружку с чаем. – Не мы к тебе в палатку завалились, а ты к нам пришёл.

Михась сделал Серому некий знак рукой, как бы остановив его и без того нелепую аргументацию и продолжил разговор.

– Вот ты скажи, – обратился Михась к Рустаму, – ты вот мусульманин, отца своего уважать надо? А, скажи?

– Надо. Мы к отцу относимся всегда с уважением. И к деду.

– Заповедь такая даже есть «Чти отца своего…» – продолжил его мысль Николай.

– Да знаю я! Знаю! А как его уважать… если он пьёт уже двадцать лет? – взорвался Михась. – Как его уважать, за что? Что мать бьёт? Что пенсию бабкину пропивает?

– Ну, алкоголизм, это грех, конечно… – Николай попытался снизить напряженность разговора более тихим голосом. – Всё равно мы же отца любим своего, больной он этим алгоколизмом или здоровый. Это же все-таки отец…

– Отец… Капец это, а не отец! Уехать бы куда, да некуда. – Михась взял кружку и залпом выпил чай.

Поставил кружку на стол, вытер рукавом рот. Все молчали и смотрели на него. Ещё минуту назад этот Михась казался более наглым и жёстким, чем сейчас. Сейчас перед ними сидел другой человек. Человек, который за что-то в своей жизни переживал. И даже его голос зазвучал по-другому: в нём появилась переживание и жалость к своему отцу и боль за собственную судьбу.

Это уже был не тот Михась…

– Почему некуда ехать? – негромко послышалось из угла. Андрей сидел около входа в палатку и его не было видно за вошедшими. Все посмотрели в ту сторону, откуда послышался голос и куда не доставал еле видимый свет старой керосинки.

– У нас в Ивановской области приглашают рабочих на стройку, жильё дают, – продолжал Андрей. Михась привстал, чтобы увидеть четвертого собеседника в палатке. До этого момента он считал, что в палатке было трое «фестивальных».

– А хочешь, приезжай к нам в Якутию? У нас вообще на одного жителя приходится три квадратных километра тайги – чего хошь делай, охота, рыбалка, леса полно, дом можно строить…. – Атыр не успел договорить, как все трое ночных гостей засмеялись.

– Куда? В Якутию? В тайгу? Ты чего, Якутия?

– Ты зря смеешься, у нас всем, кто приезжает работать, действительно жильё дают в течение года, – еще серьезнее продолжал Андрей.

– Да… дадут, – Михась взял кусок халвы из железной миски. – Догонят, и ещё дадут. Знаю, я… наобещают.

– Почему наобещают? Я сам переехал с Севера в Иваново, жильё получил, жену встретил. Вот, с ней же каждый год сюда и мотаемся…

– И ты тоже… этот, верующий? – Привстал Михась, чтобы разглядеть Андрея получше.

– Да, нет, обычный я. – Андрей пожал плечами.

– А… а я думал, баптист какой. Они тоже часто зазывают к себе. Не знаю… мать бросить… как её тут оставишь одну. Да и бабка пенсию получает, хоть как-то жить можно. Хотя всем в одном доме… не уживаемся мы. Бабка ворчит, мать орёт, отец пьёт… Жуть одна.

4
{"b":"587000","o":1}