ЛитМир - Электронная Библиотека

— Начни я слушать всякого обормота, который заскочит к «Максу» — а они все насподряд хотят излить душу, — я первый рехнусь, — сказал Макс.

— А все, понимаешь, я, — сказал Стив. — Это уж точно. Я причиной, почему все шло себе и шло, и никому невдомек, что там творилось — какие страсти. А все я, все из-за того, что я перед балаганом в мегафон кричал.

Он остановился, в отчаянии таращился на Макса.

— Слышь, — сказал Макс. Он опустился на ступеньку, цыплята поскакали на землю. — Я знаю, что я Макс, а не Бог весть кто. Держу закусочную «У Макса». Держу, понимаешь, закусочную в полсотне метров отсюда по шоссе. Вот и все дела. Спиртное я припрятываю метров за пяток от закусочной, и покамест все шито-крыто. А здесь я ни разу не был. И нигде больше не был. И не стану хвастать, будто где бываю. Ну а народ ходит к «Максу». Вот так-то. Ты бродяга, на попутках разъезжаешь. Хвастаешь, будто много чего знаешь. И если я от тебя ничего не узнаю, так тому, понимаешь, и быть, и слава Богу. Только я думаю, ты чокнутый, как тебя увидел, сразу так подумал. И сюда я с тобой поперся только потому, что решил: ты трехнулся.

— Ты, может, и не поверишь, а я слово в слово помню все, что тогда говорил. — Стив не обиделся. — Вот о чем я по ночам думаю — об этом и о барабанах на ярмарочной площади. Ты слыхал, как барабаны на площади бьют? — Он замолчал и уже не таращился, а смотрел вежливо на Макса и Кроху Ли Роя.

— Ну, — сказал Макс.

— И тебя от этого тоска не берет? Как вспомню: барабаны бьют, а я кричу: «Дамы и господа! Не дай вам Бог дотронуться до девы Охры, краснокожей изгнанницы, она вам башку раскроит и мозги живьем выест! — Стив чуть повел рукой, и Кроха Ли Рой с визгом отпрянул. — Дамы и господа! Не подходите к деве Охре, поберегитесь». Вот никто и не подходит. Да и кто после такого подойдет? Пока не появился тот мужик.

— Ну да, — сказал Макс, — парень тот. — И прикрыл глаза.

— Потом уж, когда он подошел к ней — и удалецки эдак, я припомнил, что видел, как он покупал билет и входил в балаган. Сколько жить буду, не забуду того мужика. Для меня он… ну… прям…

— Герой, — сказал Макс.

— Жаль только, не могу припомнить, какой он был с виду. Из себя будто рослый, а лицо вроде белое. А зубы, похоже, гнилые, но, может, я и ошибаюсь. Помню: он все супился. Супился себе и супился. Всякий раз, как ему покупать билет, он возьми да и насупься.

— А после ты его больше не видал? — Макс осторожненько задал вопрос, а глаз так и не открыл. — Отыскать его так и не пробовал?

— He-а, не пробовал, — сказал Стив. И повел рассказ дальше. — Супится себе и всякий день, пока мы в тех вонючих техасских городишках кантуемся, покупает билеты, иной день по три-четыре раза на дню покупает, а будет оно цыплака жрать или не будет — ему без разницы.

— Ну, заходит, значит, он в балаган, — сказал Макс.

— А под конец, значит, тот мужик вот что сделал: подошел прямиком к помосту, где оно на привязи содержалось, положил руку ладонью кверху на доски и говорит: «Подь-ка сюда» — быстро и тихо так.

Стив положил руку ладонью кверху на Крохино крыльцо и оставил ее лежать там, а сам супился — что-то свое думал.

— Понял, — сказал Макс. — Он усек, что это липа.

Стив распрямился.

— Тут все вокруг давай орать, уходи, мол, уходи, — продолжал он, голос у него окреп, — потому что оно ну рычать, ну мотаться, ну железякой махать, как ему и велено было. Такая заваруха началась — натерпелся я страху, жуть!

— Ты не знал, что это липа?

Стив минуту помолчал, а Кроха Ли Рой даже дышать перестал — боялся, что рассказу конец.

— Слышь, — сказал наконец Стив, и голос у него пресекся, — так уж, выходит, суждено, чтобы мне тошно было, а вам — нет. А служить матросом на этом порт-артурском пароходе и все такое прочее мне не суждено. Такая моя фортуна, не ваша. Быть за все в ответе. Вам все нипочем, мистер, не то что мне. Я переживаю незнамо как. Бедненький, кроха такой.

— Слышь, вот же он, — встрял тут Макс. — Ты на него поглядел? Протри глаза. Ничего ему не сделалось. Я же вижу. Вот ты — это другой коленкор. Вот ты так трехнулся.

— Так вот, когда тот мужик положил руку ладонью кверху на доски, оно, верите ли, железяку вмиг отпустило, — продолжал Стив, — выронило вот так вот — бух! — и стоит себе, точно не соображает, что делать. Потом поковыляло туда, где тот парень стоял, нагнулось, хвать его за руку, вцепилось в нее, плачет-заливается — прямо дитя дитем. А бить его оно и думать не думало!

— Хи-хи-хи!

— Вот так-то. Бить его оно и думать не думало! И знаешь, чего оно хотело?

Макс покачал головой.

— Хотело, чтобы тот мужик его вызволил. Ну, мужик ему тогда и говорит: «Хочешь отсюда выбраться, кто ты ни на есть?» А оно ничего не ответило — мы же и знать не знали, что оно умеет говорить, — вцепилось мужику в руку и не отпускает. Повисло на его руке, а само плачет-заливается — чисто дитя. Ну, мужик и говорит: «Раз так, подожди здесь, покуда я вернусь».

— Ишь ты! — сказал Макс.

— Ушел он и возвратился с шерифом. А тот всех нас поволок в тюрягу. Но засадили туда только балаганщика с сыном. А мне сказали: иди, никто тебя не держит. Я им все твержу: я знать не знал, что оно меня железякой не долбанет; твержу: я знать не знал, что оно разумеет, что ему говорят.

— Да уж ты небось им все выложил, — сказал Макс.

— Тогда-то мне и сделалось тошно. И по сю пору все тошно. Ни на одной работе удержаться не могу и ни в одном месте долго жить не могу — хоть ты меня режь, хоть стреляй. Они его из тюряги не сразу отпустили, сначала проверили — умеет ли оно говорить или нет, а в первый вечер оно ни словечка не сказало. Поскуливало только. Тогда раздели они его и видят: никакая это не краснокожая изгнанница, а косолапый кроха нигер.

— Хи-хи!

— Так выходит — этот малый он и есть, ну да, так и есть. Он и есть дева Охра.

— Лицо ему оттерли, оно ведь было красное, потому что его краской вымазали. И краска вся сошла. А говорить оно умело — не хуже вас или там меня. Только ему не велено было говорить, вот оно и не говорило. А велено было, если к нему подойдут, пусть на себя пеняют и пусть оно шарахает их с ходу железякой и рычит. Вот никто к нему и не подходил, покуда тот мужик не появился. Я кричу, надрываюсь у балагана: мол, осади, осади назад. По нему видно — его колотили. Да и как не колотить — иначе разве оно стало б есть цыплаков, а сколько оно их переело — не счесть. А уж грязное оно какое было — жуть. Они его отпустили домой, откуда его и забрали. А им они велели купить ему билет от Литл-Ойла, что в Техасе, до Кейн-Спрингса в Миссисипи.

— А ты памятливый, — сказал Макс.

— А началось все вот с чего, — рассказывает Стив, и голос у него озадаченный. — Разъезжал наш цирк в разбитых грузовиках по здешним местам, и видят ребята — сидит себе на заборе этот увечный кроха нигер, ну они его и утащили. А он что — он ничего поделать не мог.

Кроха Ли Рой запрокинул голову — так хохотал, остановиться не мог.

— Все это я уже позже узнал. Катался как-то на чертовом колесе с одним из наших ребят, и на верхотуре — там тебе ни шума, ни колготы — мы разговорились, и он мне и откройся, что они на него налетели — точнее не скажешь, ну вроде как ураган налетает; а оно что? — оно ничего поделать не могло. Они его — цоп — и утащили. — Стив вдруг побелел под темным загаром. — И еще они узнали, что в Миссисипи оно не только ходило, а бегало — и еще как! — на костыликах, совсем малюсеньких.

— А вот и они, — сказал Макс.

Кроха Ли Рой поднял костыль повыше, повертел и обезьяньим жестом зашвырнул назад.

— Только не будь того мужика, я бы так по сю пору ничего и знать не знал. Не будь он такой удалец. Если б он не знал наперед, что надо делать.

— Помнишь того мужика, малый, о котором этот парень говорит? — спросил Макс, а сам разглядывает Кроху Ли Роя.

А Кроха Ли Рой — видать, ему неохота отвечать и конфузится он — легонько покачал головой.

11
{"b":"587009","o":1}