ЛитМир - Электронная Библиотека

Одюбон, весь забрызганный, промокший, свернул обратно в чащу, унося под мышкой еще теплую цаплю; в голове его все еще стоял легкий туман. Конечно же, бывало, что воскресным утром, перебирая свои рисунки, он находил их прекрасными — одни потому, что в них удалось передать жизненные борения, другие благодаря точности. И тогда нарисованное и увиденное на мгновение совпадало. Но вскоре, если не в тот же миг (как в тот же миг за выстрелом последовал ужас в глазах Лоренцо), приходило понимание того, что даже красота цапли, явно лишь им одним оцененная, принадлежит ему не всецело, и ни один образ, ни один даже простейший пейзаж не может принадлежать ни ему, ни кому-либо еще из людей. Приходило понимание того, что самое лучшее из его творений, выйдя из-под кисти, сразу становится мертвым — вещь, а не существо, сумма частей, а не живое целое; и еще: смотреть-то ведь будут вчуже, поэтому никогда изображенному не совпасть с красотой в памяти никакого другого зрителя на белом свете. Точно так же, как ярче всего увиделась ему эта птица в миг ее смерти, так тщание смотреть вовне роковым образом позволяло и свои длительные труды воочию увидеть на том пределе, который им не превзойти. Уверенной поступью (благо способность хорошо видеть в темноте была в нем отточена) он уходил дальше и дальше в лес, примечая то вид, то звук и сам при этом будучи смиреннее и тише каждого из них.

Среди лесов, все еще слыша гул в ушах, Лоренцо, отъезжая шагом, обернулся. Волосы на голове его встали дыбом, задрожали от холода: ему вдруг почудилось, что именно в тот миг Господь Бог подумал о Разобщении. Ибо, конечно же, Всевышний не помышлял о нем прежде, когда сиротливая белая цапля с намерением покормиться спускалась с небес. Лоренцо еще мог бы понять, ниспошли Господь сперва Разобщение, а следом Любовь, в чудодействии своем исцеляющую, но Господь поступил наоборот и дал сперва Любовь, а затем Разобщение, будто Ему безразлично, что за чем следует. Возможно, дело в том, что Господь не ведет счет мгновениям Времени; счет им ведет лишь Лоренцо, исполняя послушание любви. Времени Господь не наблюдает. А следовательно… Он, может, и не знает о нем? Как вернуть Господу понятие Времени и Разобщения, как объяснить их Ему — Ему, который не помышляет о них и может во мгновение ока погрузить мир в печаль?

Соединив захолодевшие ладони, Лоренцо стиснул руку рукою, продолжая глядеть вдаль, туда, где только что стояла птица, словно он все еще видел ее, словно ничто не могло его лишить драгоценного достояния — простого и прекрасного образа кормящейся птицы. Красота ее была огромнее, чем он мог вместить. Пот вдохновения оросил его чело, и крик пронесся над болотами:

— О искуситель!

Он рванулся всем телом вперед и принялся горячить коня, переводя его в галоп. Поселение, где его ждали, было еще далеко, хотя там, должно быть, в тот час уже зажигали факелы и собирались во множествах, чтобы в назначенный час он, как обещано, явился бы среди них и произнес проповедь «О дне, когда помышления всех сердец раскроются».

Потом солнце кануло за деревья, и молодая луна, тонкая и белая, робко показалась на западе.

Перевод В. Бошняка

Ливви

Соломон увез Ливви к себе, когда на ней женился. Увез по старому Натчезскому проселку в глушь, за двадцать одну милю от дома, где она до этого жила. Ей тогда исполнилось шестнадцать, и была она одна-одинешенька. Люди говорили, Соломон когда-то и не надеялся, что кто-то поедет к нему в такую даль. А сам он сказал ей, что не надеялся на это давным-давно, когда она еще не родилась; проселок их в ту пору был непроезжим, не то что нынче. Соломон хорошо обращался с женой, только вот от дома ни на шаг не отпускал. Ливви не думала, что он будет держать ее как на привязи. На ферме, где она прежде жила, шутили, что старики, мол, прячут жен — боятся, как бы кто не украл. Перед женитьбой Соломон спросил ее, будет ли она с ним счастлива. Очень степенно спросил — он ведь был богатый негр, имел свой участок, записанный на его имя по всей форме; и она ответила: «Да, сэр», он ведь был старый человек, а она молодая, она только слушала и отвечала. Он спросил ее, точно ли она выбрала зиму и не затоскует ли вдруг по весне, а она ответила: «Нет-нет». Всякий раз, когда Ливви с ним говорила, она помнила, что муж ее — старый человек… Так прошло девять лет. Соломон все старел и под конец совсем стал плох. Спал по целым дням в постели, а Ливви, как прежде, была молодая.

Дом был красивый — и снаружи, и изнутри. Трехкомнатный, во-первых. Гостиная оклеена цветной бумагой, и повсюду по стенам красиво развешаны пучки пальмовых листьев. На каминной полке чистая газета с вырезанными узором краями, а на ней пожелтевшие фотографии стариков и молодых парней — Соломонова родня. Дом Соломон обставил лучше некуда. В гостиной широкий диван, высокая качалка с гнутой спинкой, фисгармония, а посреди трехногий стол с розовой мраморной столешницей, на нем лампа на трех золотых ножках, рядом пластмассовая вазочка, и в ней красивые петушиные перья. В спальне стояла блестящая железная кровать с полированными шариками, роскошная, как трон, вот на ней-то и спал целый день Соломон. На окнах белоснежные тюлевые занавески. Было там и кружевное покрывало на кровать, только им кровать не застилали, а Соломон крепко спал под большим пуховым стеганым лоскутным одеялом, на котором было изображено «Путешествие вокруг света». Мать Соломона всю жизнь до старости шила это одеяло и извела на него четыреста сорок лоскутков от различных материй двадцати одного цвета и тысячу ярдов ниток. Стоял там еще столик для Библии и сундучок с ключом. На стене висело два календаря и диплом, полученный за что-то кем-то из Соломоновых родичей, а под ним Ливви прибила гвоздиком единственную свою собственность — фото белого младенца, ребенка бывших своих хозяев, у которых до замужества служила в Натчезе. Вслед за спальней шла кухня, где была большая дровяная печь и большой круглый стол, всегда чуть влажный, на котором стояли две пластмассовые формочки — одна с вилками и ножами, вторая с ложками, между ними — граненая бутылка уксуса, а дальше весь стол был уставлен мелкими тарелочками: с маринованными персиками, винными ягодами, маринованным арбузом, вареньем из черной смородины и еще чем-нибудь в этом роде. Маслобойка была у окошка, обе дверцы ледника всегда затворены, а в каждом из четырех углов стояло по мышеловке с приманкой.

И снаружи дом выглядел красиво. Некрашеный, зато на веранде очень уж все аккуратно расставлено. С одной стороны мягкое кресло, и такое же — с другой, из обоих одинаково выпирают пружины, и над каждым креслом свисает с потолка корзиночка с папоротником, а на полу перед каждым стоит большой противень с мелкими цинниями. К стене у двери приколочено колесо от плуга — простой железный круг, но красивый, а к другой стене прибито квадратное зеркало, за рамку которого засунута бирюзовая расческа. Под зеркалом умывальник. Деревянная дверная ручка в виде шарика украшена перламутром. Когда Соломон дома, на ней висит его черная шляпа.

Перед домом чистенький земляной дворик — ни травиночки, Ливви выщипала их все до единой и так старательно его подметает, что на земле остались глубокие борозды от метлы. По обе стороны от крылечка растет по три розовых куста, каждый месяц они зацветают мелкими кроваво-красными бутонами. Чуть поодаль с одной стороны персиковое дерево, с другой — гранатовое. А дальше, к лощине, по которой тянется Натчезский проселок, ведет тропка, окаймленная голыми миртовыми деревьями, зато на каждой ветке у них торчит зеленая или голубая бутылка. Соломон ни слова никогда не проронил — зачем они, но Ливви знала: это против чар. Ей чуть ли не с рождения было известно, как бутылочные деревья оберегают дом от злых духов: заманят духа в цветную бутылку, и тому уже не выбраться. Соломон девять лет протрудился над ними, собственноручно насадил на каждую ветку бутылку, так что в общем у него выходило в год по дереву, но этот кропотливый труд выполнял он с легким сердцем. Соломон ведь не меньше, чем домом, гордился той предусмотрительностью, с которой он охранял дом от злых духов, и, когда светило солнышко, бутылочные деревья выглядели покрасивее самого дома.

32
{"b":"587009","o":1}