ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Ты мне за это заплатишь!

— Что? Угрожать мне? Сейчас я тебе покажу, кто кому заплатит, ты, грязный барчук!

В этот миг дверь сарая распахнулась, вбежала испуганная мать и встала между отцом и сыном.

— Это было вчера, сегодня — другое дело, — пробормотал Пейдер и взял нож за лезвие, острием внутрь, чтобы метнуть способом circolare. «Tira subito»[8],— любил повторять Филиппо. Само собой, subito, иначе лезвие увлажнится, станет скользким, и бросок не получится. Он метнул. — Кажется, слишком занизил, — сказал он, разглядывая воткнувшийся в картон нож. — Попал в ямку под кадыком, едва не задев кость. Лезвие чуть скошено влево. Passabile[9].

Пейдер вскочил. Ему послышались чьи-то шаги. Или это скрипнули чердачные балки? Погода постепенно разгуливалась. В разрывах туч показались горы. Вечернее солнце осветило вершины, ярко сверкал белый снег.

«Если бы не мать, он бы меня прикончил».

Пейдер отсчитал восемь шагов. Снова скрипнула доска. Он прислушался. Колокол на башне пробил четверть. Звуки унесло ветром, заключительные аккорды напомнили ему сарабанду, танец, который и не танец вовсе, а нечто торжественное, с ударением на второй доле вместо первой, как в мазурке, а за третьей идет подъем и новое начало.

Пейдер представил себе длинные, тонкие руки учителя. Рукоятка ножа матово блестела, как клавиши пианино. Пейдер прицелился и метнул. «Riuscito male». Лезвие вонзилось в челюсть. «Sei un bimbo! Ma pensa, figliuolo, il nemico, quello non dorme, sei morto tu, questa volta!»[10]

Должно быть, Пейдер произнес эти слова вслух. Или голоса донеслись с улицы? Он снова прислушался. Издалека долетал лай собаки, над крышами разносился крик ворон. Пейдер вздрогнул. Внизу на огороде заржала лошадь, противно, как вчера в стойле. Пейдеру показалось, что из-под брюха лошади на него глядят отцовские глаза.

— Смотри-ка, у него тоже красные глаза, у этого картонного мамелюка! И усы как у отца. И пялится на меня, как он, и руку на меня поднимает…

Пейдер отсчитал десять шагов и прицелился в крайнего солдата. Стало темнеть. Опять что-то скрипнуло? Наверно, чердачная дверь, она все время поскрипывает.

— Смотри, сейчас будет il circolare. Можешь пялиться сколько влезет, не боюсь я твоих красных глаз, отец.

Он изо всех сил метнул нож. Лезвие впилось солдату в горло, нож затрепетал и остался торчать в картоне. Пейдер подбежал к мишени и крикнул:

— Bravo figliuolo mio, colpo magistrale![11]

Ему пришлось поднатужиться, чтобы вытащить нож, который глубоко вошел в деревянную рейку.

— Colpo massimo![12] — крикнул он еще раз. И тут за своей спиной он услышал чье-то учащенное дыхание. Пейдер обернулся и оцепенел. На предпоследней ступеньке лестницы стоял отец, он был бледен и тяжело дышал; из его открытого рта дыхание вырывалось толчками, как после бега. Но он не бежал, он стоял там уже несколько минут. Отец смотрел на Пейдера застывшим, стеклянным взглядом, глаза были огромные и неживые, как у картонного солдата. Пейдер заметил, что виски у отца седые, а лицо серое, пепельного цвета.

Сар Джозуэ одной рукой оперся о доску чердачного пола, а другой вытер пот со лба. Он все еще не мигая смотрел на сына. Потом очень медленно покачал головой, отвернулся и стал спускаться вниз. Пейдеру показалось, что при этом он слегка пошатывался и вроде стал ниже ростом.

Пейдер еще раз обернулся, в глубине ему почудилось движение. Картонный солдат с глухим стуком упал на пол. Поднялась пыль, защекотало в носу.

За весь вечер cap Джозуэ не произнес ни слова.

— Тебе нездоровится? Болит что-нибудь? — спросила мать за ужином.

Он отрицательно покачал головой и допил свой черный кофе. Пейдер заметил, что чашка в его руках слегка дрожала. После ужина они пошли в хлев, кормить скотину. Никто не проронил ни слова.

Пейдеру в этот вечер долго не удавалось уснуть. Ему привиделся странный сон: издалека доносятся звуки гитары, играет отец, но лица его не видно. Он стоит посреди лужайки, повернувшись к Пейдеру спиной. Видны только его руки, белые отцовские руки. Потом Пейдер вдруг очутился рядом с ним. Теперь и у него в руках гитара, и он тоже играет на ней. Отец улыбнулся и погладил его по голове. Глаза у него такие же, как раньше, — большие, синие и добрые. Затем послышался голос матери. Она принесла еду в корзинке, покрытой белым полотенцем, и повела головой, как бы спрашивая, не хотят ли музыканты поесть. Хотят, и еще как! Они положили гитары в траву, и по ним тут же запрыгали веселые кузнечики. В корзине можно было выбрать кушанье по душе — альпийский сыр, ржаной хлеб, ливерную колбасу, пышки, пирожки. Когда мужчины поели, мать попросила их сыграть мелодию Фидрика, маленького сицилианского батрака, который не умел косить и все просил: «Per l’amor di Dio, padrón, datemi un giardin!»[13] И отец вспахал только для него одного участок пустоши. Как дивно звучали гитары — в ритме вальса, с сицилианскими синкопами. Чуть подальше, в траве, блеснул нож. Нож Филиппо? Пейдер проснулся, обливаясь потом.

День спустя Пейдер и cap Джозуэ молча кололи в саду дрова. Поработав с час, отец всадил топор в чурбан и направился к сыну. Пейдер резко повернулся, отложил топор, напружинил ноги и потянулся рукой к карману брюк. Сар Джозуэ сразу остановился.

— Спокойно, сын, давай потолкуем с тобой.

Пейдер бедром чувствовал в кармане нож Филиппо. Он отгреб в сторону сучок под ногами, отставил одну ногу назад и опустил пальцы правой руки в карман — так, как учил его Филиппо. Отец сделал шаг назад, руки его повисли, он покачал головой и сказал со вздохом:

— Я знаю, сынок, il circolare, colpo massimo, все так. Но ты же видишь, я тебе не угрожаю.

Пейдер ничего не ответил. Колокол на башне пробил шесть. Между ударами были большие паузы, звук последнего удара долго висел в воздухе. Пейдер все еще стоял как вкопанный, не спуская глаз с отца. Старик провел рукой по лицу, будто хотел отогнать что-то от себя, потом вернулся к чурбану и принялся колоть дрова.

Удары его топора звучали глухо.

Джованни Боналуми

© 1985, «Almanacco 1985», Ed. dell’Almanacco, Bellinzona

ПОЕЗДКА НА МАЯК

Перевод с итальянского Е. Дмитриевой

Посвящается Джорджо Капрони

Генуя, город мой нежный.

Джорджо Капрони

В те редкие вечера, когда мой отец после ужина оставался дома, он перелистывал толстый географический атлас, записывая в раскрытый блокнот названия городов, рек, озер. Время от времени он поднимал голову, произнося одно из названий вслух, и его светлые глаза, обращенные ко мне поверх настольной лампы, оживленно блестели.

— Слышал когда-нибудь? — спрашивал он меня. — Это столица…

Я называл страну — иногда верно, иногда нет.

Мне нравилось представлять себе отца великим путешественником. И в самом деле, дома он собрал все, что положено иметь настоящему путешественнику: атлас, обошедшийся ему уж не знаю во сколько дневных заработков, кучу путеводителей и железнодорожных расписаний, старых и новых, от которых ломился подвесной шкафчик в кухне.

В действительности же отец почти никуда не ездил. И это открытие ошеломило меня, я не мог отделаться от ощущения, будто меня надули, обвели вокруг пальца.

Тот день ясно отпечатался в моей памяти — душный, влажный, точно насыщенный электричеством. Вытирая пыль, водя тряпкой по дверцам шкафчика, быть может, чуть более раздраженно и резко, чем обычно, моя мать (ее тошнило от этих книг, от того, в каком они беспорядке, но она знала: не дай бог притронуться к ним, переставить хоть одну) нечаянно обрушила на себя кипу путеводителей и расписаний, которые, падая, раскрылись, и пол усеяли выпавшие из них листочки, билеты.

вернуться

8

Бросай сразу (итал.).

вернуться

9

Сойдет (итал.).

вернуться

10

Не получилось… Ты еще мал! Но помни, сынок, враг не дремлет, на этот раз умирать тебе! (итал.)

вернуться

11

Браво, сынок, мастерский бросок! (итал.)

вернуться

12

Бросок — лучше не надо! (итал.)

вернуться

13

Ради бога, хозяин, поручите мне ухаживать за огородом! (итал.)

19
{"b":"587010","o":1}