ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Как уже было сказано, Кустер погиб спустя три месяца после этого восемнадцатого мая шестьдесят восьмого года под колесами грузовика — Йозеф Кустер, знаменитейший целитель и пресловутейший чародей тех мест, заклинатель болезней, врачеватель, знахарь, колдун, ведьмак, пьяница, крестьянин.

Йорг Штайнер

© 1980 by Jörg Steiner

ИСКУШЕНИЕ СВОБОДОЙ

Перевод с немецкого В. Седельника

В двадцать они уже совершеннолетние. — Директор вздохнул. Фройляйн Кемп подняла глаза от пишущей машинки, когда он, едва не задев ее, прошел к окну. — Что вы думаете о погоде?

— Думаю, удержится, — ответила фройляйн.

Он плюхнулся в кожаное кресло у стены, вытянул ноги; сюда директор пришел прямо из свинарника и не успел переобуться.

— Кто сегодня дежурный?

Секретарша опустилась перед ним на колени и вцепилась в верх голенища. Нет, к каблукам она не прикасалась: не хочет же он, чтобы она вымазала руки этой вонючей жижей. Она подняла раскрасневшееся лицо.

— Молодчина! — Он стряхнул с ног сапоги, швырнул их под стол для посетителей и стал смотреть, как краснота на ее лице отливает к скулам.

Она теребила пальцами брошку на блузке, застегнутой на все пуговицы. Он не против, если она откроет окно? Погода пока вполне приличная; она робко улыбнулась ему. Он сидел за столом и не спускал с нее потемневших глаз. Сильный, здоровый мужчина!

— Так кто же сегодня дежурный?

Она сверилась с расписанием.

— Мартин Кнехт, — сказала она.

— Мартин Кнехт, — повторил он.

— Да вы же и так знаете.

Директор встал, оперся руками о подоконник и стал смотреть в окно, во двор, покрытый галечником. Пусть она вызовет его, этого Кнехта; ключ лежит в сейфе. И пусть она ему скажет, что после ужина он может поиграть во дворе в вышибалу. Надо дать ему первое ощущение свободы, сейчас это очень важно.

Она неслышно прикрыла за собой дверь. Он постоял еще немного у окна, потом — все еще в носках — сел за письменный стол, взялся за телефонную трубку, помедлил.

Предстояла рядовая, обычная в детских колониях операция. Но где уверенность, что тебя не подслушивают? В таком деле надо заручиться поддержкой извне, на всякий случай. Трубку на другом конце сняла женщина, и он назвал себя:

— Келлерман, директор исправительной колонии в Брандмоосе. Да, вы не ошиблись, я его брат. Жду.

В трубке послышался голос Андре.

— У меня опять назревают события, Андре, — сказал он. — Опять критический возраст.

— Если бы ты мог просто задерживать их подольше, — сказал Андре и хохотнул: — У настоящей тюрьмы все же есть свои преимущества, тут воспитательные заведения не могут с ней тягаться.

— Только научатся как следует работать — и на тебе, отпускай, — вздохнул директор. — На сей раз речь идет о Мартине Кнехте, три года назад его в колонию доставил отец, собственноручно. Да, да, ты не ослышался, отец, а не полиция. Так сказать, в целях профилактики. Отец парня — трактирщик.

Секретарша стояла за дверью и слушала телефонный разговор. Она не решалась тихонько открыть дверь, взять из сейфа ключ и на цыпочках выйти из кабинета. Но куда прикажете девать чистые вещи, эти сапоги и носки? Она робко постучалась и вошла.

— Минуточку, Андре, — сказал директор. Прикрыв ладонью левой руки трубку, он смотрел, как секретарша набирает комбинацию цифр на дверце сейфа. Потом попросил ее присесть и снял с трубки ладонь. — Андре, я звякну тебе потом, денька через два-три. Это дельце мы непременно обтяпаем. Нет, уже не один, до скорого.

Он откинулся на стуле. Ну, что она слышала? И давно она этим занимается — подслушиванием под дверью? Зачем ей это надо? Он ей и так все растолкует. Пусть она раз и навсегда усвоит, что у него нет от нее секретов. А у нее от него? С ней можно быть откровенным?

Она кивнула, сделала глотательное движение, вид у нее был недоуменный. Ей и в голову не приходило подслушивать, она только хотела принести ему сапоги и взять забытый в сейфе ключ. Он может ей доверять, она целиком на его стороне. Она в курсе всех его забот, знает о неприятностях с воспитанниками и надзирателями, о зависти подчиненных и ненависти местных крестьян. Она же понимает: он у всех на виду! Стоит не выполнить плановое задание по сельскохозяйственным работам, стоит осведомителям не донести вовремя об очередной выходке колонистов, стоит угодить в подстроенную недоброжелателями ловушку — и расхлебывать кашу приходится ему одному. Жестокое обращение с животными, гомосексуализм, поджоги, доходящая до поножовщины вражда между подростками — кому же, как не ей, знать обо всем этом? Она покорно согнулась в кресле.

Директор кивнул, взял сапоги и носки, которые она оставила у дверей. Он верит ей, она и в самом деле понимает его, разделяет его заботы. Он предчувствовал, что они поладят, и благодарен ей. В сочувствии он не нуждается, для него важнее ее душевное расположение… Но они забыли о Мартине Кнехте. Есть трудности, с которыми ему, директору, не справиться в одиночку. Ему придется выпустить Мартина на свободу, если тот ничего не натворит до своего совершеннолетия. И вот тут ему пришла в голову одна мысль. Или, может, Регина Кемп считает, что Мартин созрел для освобождения? Можно ли вот так, ни с того ни с сего, вытолкнуть в жизнь парня, которого приволок сюда его собственный отец, причем по своей воле, без решения суда? Жизнь — тонкий, обманчивый слой цивилизации, а под ним вулкан, который в любую минуту может заговорить. У таких, как Мартин Кнехт, нет даже этого слоя. К тому же, если его освободить, он так и не успеет выучиться на механика. Скорее наоборот — станет официантом. Но разве официант подходящая профессия для швейцарца?

Фройляйн Кемп достала носовой платок: так директор еще ни разу с ней не разговаривал — проникновенно, почти страстно. Этого ему не следовало бы делать. Как ей теперь за обедом глядеть в глаза его жене? Скоро десять, пора пить кофе. Сегодня она сама за ним сходит.

Но она осталась в кресле. Ей надо было выяснить, что он имел в виду, когда говорил о первом ощущении свободы.

— Вы сказали, что Мартину Кнехту сегодня разрешается поиграть в мяч… — И она представила, как подростки, пыхтя и отдуваясь, носятся по двору в клубах пыли и в сумерках кажутся огромными привидениями.

Директор зажег спичку и, раскуривая трубку, наблюдал за фройляйн Кемп; с каждой затяжкой огонь все глубже вгрызался в табак. В дверь постучали, он попросил ее открыть.

На пороге стоял воспитанник. Воспитанник не сдвинулся с места, пока секретарша брала у него поднос и относила к столу. Она вернулась и закрыла дверь. Господин директор будет пить кофе как обычно — со сливками и кусочком пиленого сахара? Сама она сегодня предпочитает черный — вчера на кухне ей бросилось в глаза, что бидон для сливок не выдраен как следует.

Директор положил трубку на пепельницу. Очень хорошо, он благодарит ее за информацию, об этой неряшливости станет известно старшему скотнику. Нет, никаких ватрушек, только кофе и сахар.

Он снова подошел к окну.

Во дворе обе группы скотников, построившись в колонну по одному, готовились идти на полдник. Они знали, что он наблюдает за ними из окна, поэтому никому и в голову не приходило взять из корзины два яблока.

Разве это легко — сделать из них полезных членов общества? Почти невозможно. И знают об этом только те, кто изо дня в день занимается перевоспитанием. Не так ли? В известном смысле сотрудники колонии — это заговорщики, члены тайного союза, и она, секретарша Регина Кемп, никак не может стоять в стороне. Кто хоть раз столкнулся с этой работой, пусть даже мимоходом, тот уже не может от нее отказаться, разве что станет отступником. Да, да, пусть она нальет ему еще чашечку.

По кабинету клубами плавал табачный дым, в лучах солнца плясали пылинки.

— Сегодня тепло, — сказала фройляйн Кемп, — теплее, чем вчера. Можно я открою окно? Только одну половинку?

98
{"b":"587010","o":1}