ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Другие такими словами не подняли бы трех юнцов на убийство.

- И это принимаю. Теперь скажите мне, что важней для политики - прошлое, настоящее или будущее? Политик ведь не историк, углубленный в былое, не фотограф, фиксирующий одно настоящее, политик что-то конструирует, добивается чего-то, что пока еще в будущем.

- Вы сами ответили на свой вопрос. Хороший политик ставит себе цели на завтра или дальше того. Он создает будущее, а не консервирует настоящее.

- Гамов, вы хороший политик?

- Надеюсь на это. Окончательный ответ даст история.

- Итак, вы признаете, Гамов, что ваша основная задача - конструировать будущее. Прошлое - для архивариусов и историков. А теперь поглядите на обвиняемых. Они ведь полностью в прошлом, которое вас уже не тревожит.

- Эти люди существуют сегодня, Фагуста…

- Существуют, но как? Еще раз прошу - вглядитесь в эти призрачные лики давно погибшей империи, - Фагуста властным жестом обвел скамью подсудимых. Операторы Исиро переводили стереоглаз с одного подсудимого на другого. Не знаю, от презрительных ли слов Фагусты или от духовного и физического истощения, но их тусклые лица совсем погасли - жалкие старики уныло опускали глаза перед миллионами зрителей. Только капитан Комлин да Анна Курсай выглядели пристойно, ее мрачная красота перед стереоглазом стала еще более впечатляющей, я невольно залюбовался. Фагуста с силой продолжал: - Что ждало бы этих людей в будущем вольном их бытии, в том будущем, которое вы конструируете и в котором они тоже могли бы быть? Да ничего их там не ждет! Они не для будущего, эти обломки, эти силуэты прошлого. И болтовня их уже никого не поднимет на бунт, и сами они ни на что не способны, кроме как тускло доживать свой век. А ведь вы собираетесь их казнить! Как вы оправдаете такое логическое противоречие, такую политическую несообразность, диктатор Латании?

- Вы отличный софист, Фагуста, - сказал Гамов, улыбаясь. Он с явным удовольствием слушал речь Фагусты, из защитительной вдруг ставшей обвинительной. - Вы фехтуете словом, как шпагой.

- Ваш ученик, диктатор! Но вы не ответили на мой вопрос - зачем в конструируемом вами будущем нужна казнь этих людей, провинившихся в прошлом?

- Почему казнь? Возможны и не такие страшные наказания.

- Не для Гонсалеса! Председатель Черного суда знает одно воздаяние - смерть. Правда, он варьирует формы смерти - простое отнятие жизни, с мучениями, с унижением…

- В важных случаях он представляет приговор на утверждение мне. Будем считать этот случай важным.

- Вы утвердите его смертный приговор?

- Он еще не вынес его, рано говорить об утверждении или отмене.

- Гамов! Отвечайте со всей прямотой, которой вы так часто поражали не одного меня. Вы утвердите смертный приговор, вынесенный Гонсалесом этим несчастным людям?

Гамов молчал и улыбался. Он, казалось, любовался Фагустой. Тот и вправду представлял собой в эту минуту занимательное зрелище - огромный, лохматый, он вздыбился над невысокой трибуной, выбросил вперед мощные ручищи - очень впечатляющая ораторская поза. Но я смотрел не на Фагусту, даже не на Гамова, а на Гонсалеса. Такого Гонсалеса я еще не знал. Он смеялся. Он откинулся в кресле и молчаливо хохотал. Его приводила в восторг перепалка между Гамовым и Фагустой. И он ничем не показывал, что оскорблен выпадами против него самого.

- Вы не отвечаете, диктатор! - мощно прогремел Фагуста.

- Получайте ответ! Я отменю смертный приговор обвиняемым. Ни один не будет казнен. Вас это устраивает?

- Вполне. И подсудимых еще больше, чем меня. - Фагуста еще не кончил борьбу за жизнь обвиняемых. - У меня появились новые вопросы - и на этот раз к председателю Черного суда. Уважаемый Гонсалес, вам не кажется, что дальнейшее судебное заседание будет смахивать скорее на спектакль, чем на дело? Вы будете еще допрашивать, выяснять, потом вынесете суровый приговор, а диктатор все ваши постановления перечеркнет. Так зачем тратить попусту время? Может, сразу отпустить всех обвиняемых?

- Вы правы, Фагуста, - ответил Гонсалес. - Раз диктатор не утвердит смертного приговора, а я, вы и в этом правы, иного бы не вынес, то незачем продолжать судебное следствие. Но есть одно затруднение. Вы утверждали, что обвиняемые - фигуры прошлого и уже не могут быть опасны. Но это не может относиться к тем двум, - он показал на Конрада Комлина и Анну Курсай. - Как же быть с ними? Можете ли гарантировать, что они снова не схватятся за импульсаторы? Против нас, а не против наших врагов, уважаемый Фагуста.

- Спросите их, - посоветовал Фагуста.

- Капитан Комлин, как собираетесь строить будущую жизнь? - обратился Гонсалес к племяннику маршала.

Тот встал, но не сразу нашел нужные слова - по всему, и помыслить не мог, что события обернутся так странно. Он ожидал казни, и от недавней решимости стать мучеником за идею не осталось и следа.

- Не знаю… Уже сказал - не раскаиваюсь и не жду снисхождения… Нет, пожалуй, немного раскаиваюсь… Может быть, мы очень ошиблись, что так опрометчиво… Не знаю… Нет, не могу ответить.

- Анна Курсай, вы!

Она не встала, а вскочила. Ее лицо горело. Она шла в бой - во всяком случае, ей самой так казалось.

- Я ни в чем не раскаиваюсь. Какой была, такой и останусь. Вам лучше не выпускать меня на волю!

Гонсалес обратился к Гамову:

- Вы слышали ее ответ. Я все же думаю - пусть не казнь, но…

- Нет, - прервал его Гамов. - Она воображает себя опасной - для самоутверждения. Но опасности в ней не больше, чем в разъяренной кошке, нужно только следить за ее когтями. От нее пострадал генерал Семипалов, пусть он сам решает, что ей делать после освобождения. А вас, юноша, я сам накажу, - он повернулся к капитану. - Вы пытались меня убить. Так вот, я беру вас в свою охрану. Теперь вы будете охранять меня от других безрассудных убийц. И если потом искренне не обрадуетесь, что ваше покушение не удалось, значит, сам я мало чего стою. Гонсалес, разрешите удалиться?

И не ожидая ответа Гонсалеса, Гамов вышел из зала. Гонсалес, встав и расправив мантию на широченных плечах, объявил:

- Заседание закончено. Все подсудимые освобождены.

- Оправданы, Гонсалес, - подал реплику Фагуста. Он торжествовал.

- Не оправданы, а освобождены, - зло отпарировал Гонсалес. - Надеюсь, Фагуста, вы объясните в своей лихой газетке, какая в этих двух понятиях разница.

Я ждал вызова Гамова, он не мог не понимать, что меня поразило его выступление на суде и нужно объяснение. Он сам появился в моем кабинете.

- Как вам понравился наш судебный спектакль? - весело поинтересовался он, присаживаясь у стола.

- Вы всегда мыслите спектаклями, Гамов.

Он продолжал улыбаться.

- Мы об этом уже говорили, Семипалов. Даже незначительные политические сценки, разыгранные на открытых подмостках, действуют на души людей много сильнее страшных дел в закрытых подвалах. А эта сценка, по-моему, удалась. Сегодня о ней толкуют во всей стране, завтра прокричат по стерео во всех странах, будут обсуждать во всех газетах. Вы недовольны?

- Недоволен - и даже очень!

Он отлично знал, чем я недоволен, но притворился, что не понимает.

- Вас рассердило, что арестованные освобождены?

- Бросьте, Гамов! Вы знаете, что я никогда не одобрял зверств Гонсалеса. Освобождение клики Маруцзяна могу только приветствовать.

- Значит, вас сердит освобождение Анны Курсай? Вы сами передали ее Черному суду…

- Я не испытываю расположения к тем, кто пытается меня убить. И я бы не определил покушавшегося на меня в свою личную охрану. Об этом вашем парадоксальном поступке больше, чем о любом другом, будут орать во всем мире по стерео и расталдыкивать в газетах. Очень, очень впечатляюще… Нет, я не восхищаюсь освобождением Анны, но и не буду горевать, что она на свободе, постараюсь лишь впредь остерегаться когтей этой взбесившейся кошки, как вы изящно живописали ее характер. Дело в другом.

- Объяснитесь, Семипалов.

- Вы сами знаете. Провести такую драматическую сцену без подготовки невозможно. Почему вы скрыли от меня, что готовите спектакль, а не свирепый суд? Почему поделились своим планами с Гонсалесом и Фагустой, а меня игнорировали? Не скрою - я очень обижен. Больше, чем обижен, - оскорблен!

118
{"b":"587013","o":1}