ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Беги!!!

Заорал я, как только мог.

Она побежала.

Успеет, подумал я. До опушки тут недалеко, а бегает она быстро. Да и живописцы после «плаксы» не очень шустрые. В голове у них шумит, ножки заплетаются, глазки слезятся, кровь с гноем из них истекает…

Успеет. Не вернется. Я был в этом уверен. Мы больше не увидимся.

Я нырнул в шлюз, приказал:

– Замкнуть объем!

Шлюз закрылся. Я рванул вверх в рубку. Надо было поднять корабль. Нет, я знал, что никакие ошалевшие художники, будь их хоть целая тысяча, не смогут повредить «Черничной Чайке». Но все равно было лучше чуть подняться.

В кают-компании было темно, и Глашка почему-то не включила свет, когда я появился. Я запнулся непонятно за что и упал.

– Приперся, – сказал в темноте недовольный голос. – Наконец-то. Приперся и давай сразу мебель переворачивать… Послушай, Аут, ну сколько можно так себя вести? Я вчера уборку провела, между прочим…

– Свет!

Зажглись лампы. Я сидел на полу. По лицу текла кровь. Рядом сидела Аврора. В странном одеянии. Какие-то розовые короткие штанишки и розовая рубашечка. С кружевами, со шнурками и, что самое главное, в миленьких алых сердечках.

– Что это на тебе? – спросил я. – Что за ерунда? Да еще и в сердечках? Если мне не изменяет память, это называлось «пижама». Ты что, разграбила прабабушкин гардероб?

– Дурак! – Аврора содрала с дивана плед, завернулась в него.

– Пижама… – я хихикнул. – В сердечках…

Я хихикнул еще.

– Дурак! Дурачина!

Аврора покраснела, как приготовившийся к обороне осьминог.

– Не беспокойся, Аврора, тебе идет. Особенно эти сердечки… Хорошо выглядишь. Куртуазно.

Я засмеялся. Мне совсем не хотелось, но я смеялся. Потому что все это было смешно.

Глава 13

Финал

Сверху планета очень похожа. На нашу. Я смотрю вниз и пью лимонад. Аврора возится в рубке, готовит «Чайку» к прыжку. Через три часа на орбиту встанет «Горацио» – корабль Карантинной Службы. Через пятнадцать минут мы уйдем с орбиты. Не знаю пока куда. Где народа поменьше. Надо подумать в одиночестве. Обо всем.

Время есть. Вряд ли кто нас разыскивает, больше чем уверен, что все считают нас погибшими. Смытыми цунами. Родители безутешны, педагоги сложили с себя научные степени, посыпались пеплом и отправились в изгнание. Все думают – как несправедливы мы были к этим ребятам! Пусть странным, пусть загадочным, но все-таки славным. Как не замечали их, не понимали и по своей ограниченности зачастую подвергали остракизму!

Рвут на себе волосы.

Я вспомнил маму. И папу. Наверное, они действительно расстроились. И с этим надо что-то делать. Письмо написать на Шпицберген. Через неделю напишу пренепременно, сообщу, что ошибка вышла. Сообщу, что скоро буду. Через год. Что сейчас я… Навру что-нибудь. Что мы спасаем… Придумаю что-нибудь. Пингвинов ископаемых, моя мама любит, когда я спасаю слабых и сирых. Она сама известная спасательница, она бы с Авророй нашла общий язык.

Мысли о родителях ввергают меня в угнетенное состояние духа, я пробую уснуть, но получается еще хуже. Сон.

Сны мучительны. Мне снится, что я-настоящий погиб на планете Гоген. Там, в лесу, ночью. Упал с дерева, свернул шею. И хитрый МоБ прокралась в мой организм, скопировал его и отправил в путь. А сам я валяюсь где-то под тем деревом, и прорастает через меня поганый местный бамбук, и жуки меня еще едят…

Я просыпаюсь, выбираюсь в каюту и смотрю на Аврору.

А потом я смотрю на планету Гоген. Зеленую и мирную. Во всяком случае, с этой высоты.

Я вспоминаю Аврору. Не эту, а ту, ненастоящую. С которой мы прошли по лесу, с которой мы разбирали разрушенный поселок Монмартр, которая пыталась приручить механическую кошку…

Которая спасла мне жизнь.

Теперь та, другая Аврора, бродит там, внизу, смотрит вверх и никак не может понять, что с ней случилось. Почему она больше не человек, почему она никому не нужна…

И остальные бродят. Деревянские в количестве неопределенном, другие художники, кто-то из их семей. И вполне возможно, и даже очень вероятно, что там в тоске по распадкам слоняется Антон Уткин, реконструктор, звездный буканер и искатель приключений, не понимающий, что он делает в этом лесу.

Они ходят по лесу, по реке, по руинам разрушенных поселков, встречаются, разводят костры, пересказывают свои истории и тоже смотрят вверх.

А я смотрю вниз.

Впрочем, может, их уже и нет. Исчезли они, растворились, растеклись пузырящимися лужами.

А я есть. И гляжу на стену.

На стене кают-компании, справа от аквариума с дельфином-коматозником висит картина. «Сон на Гогене». Название, на мой взгляд, неудачное. Хотя когда я его увидел, долго смеялся. Из-за брызжущего символизма совпадения. И даже предложил картину переименовать. В «Кошмар на Гогене». И общий смысл сохранен, и игра присутствует. Аврора, разумеется, воспротивилась, так оно и осталось, «Сон на Гогене». А что? Лежит художник Гоген, а на нем мирным сном спят две собаки. Или росомаха…

Да, название неудачное, но сама картина… Настоящий шедевр без всяких оговорок. Любой музей, любая галерея посчитали бы за честь иметь такую картину. А она у нас. На железной, нарочито старомодно проклепанной стене висит бесценное произведение искусства.

Бесценное, но, к сожалению, не похищенное. Подаренное. Что, на мой взгляд, изрядно снижает его ценность. Да, подаренное. После своего спасения художник Деревянский подарил нам… впрочем, если быть до конца честным, то, конечно, не нам, а Авроре, свою картину. Это оказался настоящий Деревянский. Во всяком случае, ДНК-сканер шлюза показал его стопроцентную причастность к человеческому роду. Как и Авроры. Как и меня. Мы даже не заразились. Видимо, этот штамм передавался как-то по-другому. Может, на самом деле через укус – Деревянский рассказал, как его укусил какой-то странный пудель. И Аврора, когда мы с дерева свалились, ее тоже кто-то куснул – на запястье четко видны следы зубов. Инфекция проникла в организм, организм отбросил фантомов. Деревянского укусили раньше, и фантомов было больше. А потом…

Потом иммунная система переварила эту разновидность МоБа – самые страшные вирусы обычно самые неустойчивые, эволюция об этом позаботилась. Во всяком случае, ни в крови Авроры, ни в крови художника ничего подозрительного не обнаружилось. Здоровы, они оба были патологически здоровы, хоть сейчас в троеборье участвуй.

Мы закинули Деревянского на спутник Гогена, на пустующую карантинную базу, и там он в торжественной обстановке вручил нам свою живопись. Теперь она висит, радует глаз.

Так что цель экспедиции на Гоген достигнута. Вроде как.

Кстати, за те три часа, пока Деревянский пребывал в нашей компании, он четыре раза предложил Авроре стать его моделью. И эта Аврора ответила полным и жизнерадостным согласием.

От скуки я чуть за борт не выпрыгнул.

Высадили Деревянского и стали готовиться к переходу. Аврора заявила, что к управлению кораблем она меня не подпустит, ей, видите ли, неизвестна степень моего психического коллапса, я нуждаюсь в отдыхе, а может, и вообще, лечить меня надо.

Я сказал, что лечить меня не надо, а от отдыха не откажусь. Он мне и в самом деле не помешает. Лежу. Пью лимонад. Жую орехи. Пребываю в гармонии. Ну, почти в гармонии. Все было бы хорошо, но есть два «но».

Первое. Эта Аврора слишком глупая. Та мне гораздо больше нравилась. Эта все жужжит, жужжит, все пытается узнать, что со мной было, пока она почти голая пробиралась через лес к космопорту, ориентируясь сугубо по звездам и по внутреннему чутью.

– Ну так ты мне, может быть, все-таки расскажешь? – пристает она ко мне каждый час.

– Да ничего интересного там не было, – рассказываю я. – Я упал с дерева и заблудился. Как и ты, видимо. Только ты вернулась к космопорту через день, а я позже. Потому что я головой ударился…

– Ты в три года головой ударился, – возражает Аврора. – Когда стену ею прошибить пытался. И вообще у тебя в голове гайка, я видела твои рентгены.

76
{"b":"589595","o":1}