ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

...Когда меня, вконец вымотанного этой тягомонью, отпускают отдыхать, я спускаюсь в зал, и первым кого там встречаю - Клаймича!

- Людочка! Вы, как всегда, юны и блистательны! - и хитрован склоняется, "целуя ручку".

Сенчина розовеет и начинает что-то оживленно щебетать в ответ.

"Не-е, так-то она вполне... Только ведь под тридцатник уже и заметно поправилась за лето... так что насчет "юности" безбожно льстишь, Григорий Давыдович!"

Прохожу дальше от сцены и ищу знакомые лица. Леха с Завадским призывно машут руками и мой курс обретает цель.

Мдя... Альдона выглядит ещё, более-менее, невозмутимо, хотя две полосы заметно розовеют на скулах, а вот с Верой и Ладой дело совсем нехорошо. "Зая" молчаливо съежилась в кресле и мое "явление" встретила лишь слабым подобием улыбки. Лада не лучше - бледная, с округлившимися глазами, беспомощно водит вокруг испуганным взглядом.

"А Клаймич с Завадским куда смотрят?!"

Впрочем, Завадский с головой погрузился в обсуждение с музыкантами какой-то технической "трихомудии", и я злобно стал выискивать взглядом нашего директора. В окружающей суете и гаме, Клаймич обнаружился оживленно разговаривающим с Сенчиной и Фельманом.

"Понятнор-ррр... Работнички, епть!".

Музыканты наши выглядели достаточно уверенно, да и зависело от них меньше, поэтому поручкавшись с каждым из них, сеанс психотерапии я решил провести только для солисток.

- Девчата, пойдемте...

Все трое безропотно, и не задавая никаких вопросов, встают и идут за мной. Хорошо еще, что в местных "катакомбах" я слегка ориентируюсь по "прежней" жизни. Мы выходим в пустой холл ЦКЗ и я целеустремленно иду к узкой боковой лестнице, по которой в "российской реальности" чиновники VIP-уровня поднимались из концертного зала на последующие банкеты.

- Леша, постарайся никого сюда не пропускать...

"Мамонт", без дополнительного приглашения увязавшийся с нами, понятливо кивает и остается "часовым" на повороте, а мы проходим дальше и заворачиваем под лестницу. Здесь стоят две монументальные мраморные скамейки, между ними хромированная урна-пепельница и тут нам никто не помешает.

- Садитесь... - сам я, стараясь никого не давить взглядом, стал медленно прохаживаться вдоль скамеек: пять шагов влево, разворот - пять шагов вправо:

- Даже если вы захотите, вы не сможете ошибиться. Вы будете "петь" под фонограмму... Что тут можно сделать не так? Упасть со сцены? Проглотить микрофон? Забыть одеться перед номером?

Девчонки криво улыбаются.

"Слушай, Потрясатель Вселенной, а они ведь, действительно, маленькие "девчонки"... Чего там? По двадцать два года всего... а Ладке вообще восемнадцать... Сам-то после сцены "Кремлевского", первым делом, в туалет рванул!".

- Те люди, которых вы сегодня видели в зале... Они совершенно спокойны: разговаривают, шутят, смеются. А знаете почему? Потому что они уже выступали... и не раз... и точно знают, что там, на сцене, нет ничего страшного. Четыре пятых зала вас даже видеть толком не будут, потому что далеко. Только слышать... но слышать-то они будут безукоризненно записанную фонограмму!

Я первый раз позволил себе добавить эмоций в спокойный монотонный голос.

- Все что вам надо будет сделать, так это представить, что вы поете передо мной в студии. У вас тогда исключительно получилось!.. Только улыбаться не забывайте, и в вас влюбятся все милиционеры Страны Советов!

Вера с Ладой стали улыбаться посмелее, Альдона чуть скривила губы и принялась рассматривать свои ногти.

"Остальное решим на репетициях... Ну держись, Клаймич!".

Он и держался. Сколько смог...

Всё время пребывания группы на сцене, мы стояли в первом ряду и старались не терять с солистками зрительный контакт. А параллельно я, вполголоса, выговаривал Клаймичу все что думаю, по поводу его первого крупного "прокола":

- Вы, Григорий Давыдович, подзабыли, каких проблем нахлебались мы с Верой в Сочи?! А, ведь, Лада на четыре года младше!

Клаймич повинно кивает головой.

- И заметили с каким акцентом стала говорить Альдона? А он у нее проявляется только в моменты сильного волнения...

Наш директор виновато пожимает плечами и сокрушенно недоумевает:

- Сам не знаю, как упустил... Я ведь с начинающими последний раз в армейском хоре работал. А девочки в студии так уверенно держались... Витя, Вы же сами видели!

- "Уве-ееренно"! - передразниваю я и приветственно машу рукой Ладе, - представляете вариант, когда "Пуся", которая "имеет зуб" на вас за Пьеху, решит доложить "наверх", что солистки группы психологически неустойчивы и не могут принять участие в правительственном концерте?!

Клаймича от такой перспективы даже передернуло и он взмолился:

- Витя! Я все понял! До концерта КАЖДЫЙ день я и Коля будем проводить с ними репетиции и установочные собеседования!

Пульяж деловито меняла на сцене расстановку солисток и мне удалось поперемигиваться с Верой.

- Какая хорошая песня у девочек! - раздался за спиной голос, незаметно подошедшей, Сенчиной, - Витя, признавайтесь... опять ваших рук дело?!

Смущенно развожу "этими самыми" руками и корчу виноватую физиономию: мол, что поделаешь....

Сенчина неискренне смеётся.

Ужинаем сегодня в гостинице "Россия". Рано и в "расширенном" составе.

Завтра утром опять лететь в Липецк, а сразу после боя возвращаться на вечернюю репетицию в Москву.

Ретлуев, разве что, зубами не скрипит. Со мной он опять, практически, не разговаривает и даже ужинать не пошел бы вместе со всеми, если бы его не притащил Леха.

А у меня просто нет ни моральных, ни физических сил выяснять с ним отношения. Да, и что там "выяснять"? Он прав. Прав, как тренер, как условно "старший" товарищ. Ильяс - чемпион СССР, человек, поставивший себе цель и достигший ее. Весь его спортивный опыт и жизненные ценности противоречат тому, как поступаю я. И капитан ничего не может с этим поделать - он может только "плыть по течению", пока я побеждаю. И делать вид, что он мой тренер.

А что могу поделать я? Я хочу выиграть Олимпиаду и хочу стать звездой мировой эстрады. Поэтому я пытаюсь усидеть "на двух стульях". И если это не получится - я пожертвую боксом.

То есть я не буду развивать "данные от природы" уникальную реакцию и силу удара, я просто сознательно похерю свой "талант"! Как спортсмена, наверняка, мечтавшего об олимпийском золоте и добившегося золотой медали Союза своими потом и кровью, Ретлуева такой подход просто убивал. И он ничего не мог изменить. Он даже не мог перестать быть моим тренером. Пока я побеждаю. Пока он видит, что хоть какую-то пользу, но он мне приносит. Наверное, он меня иногда... ненавидит!

Я с силой тру лицо ладонями и улыбаюсь, поймав внимательный мамин взгляд. Привезенные фотографии я сегодня передал Пульяж. Разглядывая их, Мария Боруховна сначала было улыбнулась, а потом, какое-то время, опять молча на меня пялилась.

А что?! Фотографии я специально разложил в том порядке, в котором хотел, чтобы они шли в третьем куплете.

- Витенька, голубчик мой... Ты же понимаешь, что на использование таких фотографий нужно специальное разрешение?

- Конечно, Мария Боруховна! Я сегодня же позвоню Николаю Анисимовичу...

Клаймич опять царит за столом... Он рассказывает веселые истории из жизни музыкантов и смешно вспоминает, с каким страхом учился выходить на сцену перед зрителями. Ему вторят Николай и Роберт. Остальные смеются...

"Подговорил уже ребят - прохиндей!".

Осознавая, что дико хочу спать я, плюнув на все условности, предлагаю Розе Афанасьевне "пойти покурить" на застекленной ресторанной веранде.

37
{"b":"589679","o":1}