ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сталин неплохо знал своих корреспондентов: чем жестче он с ними разговаривал, тем податливее они становились. В своем ответе (10 августа) Зиновьев и Бухарин уже не «атаковали», а скорее оправдывались.

Мол, вопросы, поднятые ими, стоят давно, «в Москве не раз поднимались разговоры, но разговаривать было трудно из-за раздражительности Вашей. Мы давно уже недовольны, но нарочно решили в Москве: сначала отдохнем, пусть нервы отойдут, потом поставим вопрос».

Объяснились и насчет неизвестного Сталину «письма о секретаре» (дополнительная диктовка Ленина от 4 января к письму XII съезду): «Письмо Ильича. Да, сущестует письмо В.И., в котором он советует (XII съезду) не выбирать Вас секретарем. Мы (Бухарин, Каменев и я) решили пока Вам о нем не говорить. По понятной причине: Вы и так воспринимали разногласия с В.И. слишком субъективно, и мы не хотели Вас нервировать»2.

А суть всех проблем состоит в том, что «Ильича нет. Секретариат ЦЕКА поэтому объективно (без злых желаний Ваших) начинает играть в ЦК ту же роль, что секретариат в любом Губкоме, т. е. на деле (не формально) решает все. Это — факт, который отрицать нельзя.

Никто не хочет ставить политкомов (Вы даже Оргбюро, Политбюро и Пленум зачисляете в Политкомы!). Но действительное (а не фиктивное) существование “группы” и равноправное сотрудничество и ответственность при нынешнем режиме невозможны. Это факт. Вы поневоле (сами того не желая) ставили нас десятки раз перед совершившимися фактами…Отсюда — поиски лучшей формы сотрудничества».

И, наконец, о фразе Сталина в письме от 7 августа: «я не дорожу местом». Зиновьев и Бухарин пишут: «О “местах” и прочем зря говорить. Ни Вам, ни нам они не нужны, конечно. О “разрыве” зря говорить. Его партия не допустит. Мы его не хотим. Максимум — отойдем в сторонку. Другого ядра нет. И оно вполне справится, если Вы захотите. Без Вас его себе не мыслим»3.

Это была уже почти капитуляция. 15 августа Сталин оформляет отпуск и приезжает в Кисловодск Вперемешку с отдыхом начались переговоры «сторон». Первоначальное предложение Зиновьева и Бухарина, с которым Орджоникидзе уезжал в Москву, сводилось к тому, чтобы упразднить Оргбюро ЦК, которое фактически оказалось полностью подчиненным Секретариату, а главное — изменить состав самого Секретариата, введя в него Сталина, Зиновьева и Троцкого.

Но предложение это Сталин и Каменев отвергли. И теперь, с приездом Сталина в Кисловодск, стали обсуждать другие варианты. Однако к согласию так и не пришли. После возвращения в Москву, по предложению Сталина, решили Оргбюро не упразднять, а наоборот — укрепить, включив в его состав Бухарина, Зиновьева и Троцкого. И 25 сентября 1923 года Пленум ЦК избрал членами Оргбюро Зиновьева и Троцкого, а кандидатами в члены — Бухарина и И. Короткова1.

Предполагалось, видимо, что все эти сугубо аппаратные перестановки способны в какой-то мере ограничить власть генсека и контролировать работу Секретариата. Но затея изначально оказалась зряшной. Достаточно сказать, что Троцкий так ни разу и не появился на заседаниях Оргбюро, а Зиновьев присутствовал лишь изредка, наездами из Питера. Что касается Бухарина, то ему вполне хватало хлопот в «Правде».

Сталин оказался прав: все лидеры были готовы стать комиссарами, надзирающими за «орговиками», но никто не хотел погружаться по уши в это коловращение «вермишели», которое захлестывало и Секретариат и Оргбюро ЦК, ибо именно туда были стянуты все нити огромного бюрократического управленческого аппарата страны.

А в Горках в июне зачастили дожди. Шли они и в Москве. В последние дни июня в центре, на Кузнецком мосту, затопило тротуары и подвалы. «На Неглинной, — пишет современник, — из труб били фонтаны. По улицам несли вещи, люди шли по пояс в воде»1197 1198.

Может, от непогоды, но состояние Владимира Ильича с 20-х чисел июня вновь ухудшилось, а настроение совершенно испортилось. Была, впрочем, для этого и более существенная причина. Он все более убеждался, что лечение приняло сугубо симптоматический характер: сломался зуб — приходил стоматолог, что-то с глазами — появляется офтальмолог, разладился желудок — лечат желудок. И у него складывалось ощущение полной бессмысленности всех этих врачебных визитов, осмотров, процедур и упражнений.

Запись дежурного врача 27 июня: «Как вчера, ничем заниматься не хочет. Всех врачей встречает приветливо, но тотчас спешит с ними попрощаться и бывает очень рад, когда они уходят. Точно так же он относится и к домашним…». Запись 1 июля: «От упражнений отказался… В общем спокоен, лежит на кушетке, но никого не хочет видеть»1.

Временами он замыкался в себе, начинал что-то тихо говорить, ложился на кровать и с головой укрывался простыней. Оттого, что днем, при дожде, он частенько задремывал, по ночам возобновилась бессонница. А несколько раз сознание вообще начинало уходить, и тогда волной накатывалось сильнейшее возбуждение, и он просил санитаров выкатить его в кресле из комнаты на веранду или в сад.

Но где-то в середине июля вновь началось улучшение. Крупская пишет: «Прекратились всякие боли, явился нормальный крепкий сон, вошел в норму желудок, стала правильней работать левая рука, явилась возможность не только сидеть, но и ходить, сначала, опираясь на санитара, потом самостоятельно с палочкой, стала улучшаться речь, и в связи с этим совершенно изменилось настроение. Владимир Ильич много шутил, смеялся, даже напевал иногда…»

О том, что происходило с ним до этого, Ленин «старался впоследствии не вспоминать — не ходил в ту комнату, где он лежал, не ходил на тот балкон, куда его выносили первые месяцы, старался не встречаться с сестрами и теми врачами, которые за ним тогда ухаживали»1199 1200.

Улучшение не было столь скорым, как это описывает Крупская. Приступы беспокойства, возбуждения, замутнения сознания повторялись и в июле (11,12,14,31 июля), однако они быстро проходили. В такие моменты он избегал любых встреч, в том числе и с самыми близкими — Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной. Но уже с 15 июля состояние Ленина стало заметно меняться. Владимир Ильич перебрался в комнату Крупской. К обеду стал спускаться в нижнюю столовую, а в солнечные дни — на веранду. Охотно сидел за общим столом, ел без посторонней помощи. Принимал посильное участие в разговоре, живо реагировал на шутки1201.

Врачей, однако, как и прежде, к себе не подпускал. Исключением, как пишет Крупская, были лишь В.Н. Розанов и ФА Ге-тье, на которых он «смотрел не как на врачей, а как на добрых знакомых. Не как на доктора, а как на товарища, смотрел он и на ВА Обуха». Но и с ними «разговоры о болезни не допускались», и врачам зачастую приходилось наблюдать за своим пациентом «лишь из соседней комнаты. Стал он тяготиться и сестрами милосердия — и хоть сдерживался, но видно было, что их присутствие ему тяжело»1.

Тогда, дабы ликвидировать атмосферу больницы, порешили обновить команду. Число ухаживающего за Лениным медперсонала свелось к трем человекам: только что окончившему медфак молодому врачу Николаю Семеновичу Попову, фельдшеру Владимиру Александровичу Рукавишникову и студенту-медику Казимиру Римша (Зорьке).

«Все это была партийная публика, — пишет Крупская, — бесконечно преданная Владимиру Ильичу, старавшаяся угадать каждое его желание… Владимир Ильич не мог не чувствовать этого и горячо к ним привязался. У него светлело лицо, когда они входили в комнату, он шутил и смеялся с ними. Они внесли в нашу жизнь молодую жизнерадостность и создали в значительной мере… атмосферу уверенности в выздоровлении и спокойствия…

вернуться

1197

Известия ЦК КПСС. 199 Г № 4. С. 196.

вернуться

1198

Николаевская Е. Жизнь не имеет жалости. С. 70.

вернуться

1199

РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Ед. Хр. 13. Л. 344, 345, 348, 349.

вернуться

1200

Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 169, 170.

вернуться

1201

5 См.: РГАСПИ. Ф. 16. Оп. 2. Ед. хр. 1 з. Л. 361, 362, 368, 378.

149
{"b":"589684","o":1}