ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

На глазах Валентины показались слёзы. Она порывисто шагнула к Ивану, обхватила руками его шею, приговаривая: «Жив! Жив!..» Успокоившись, Валентина взяла Ивана за руку и, заглядывая в глаза, заговорила:

— Так ты в Харитоновке живёшь? Не знала, я бы сразу туда заехала. Я недавно сюда получила назначение, год на Кавказе жила. Собиралась навестить наше село, да всё некогда. Звероферму принимала. А в Харитоновке никого из своих не осталось: мать умерла, отец ещё не вернулся из армии.

Они оба притихли, задумались.

Валентина представила себе старую Харитоновку, широкую площадь в центре села, укрывшееся в тополях красивое здание клуба, звонкие песни под двухрядную гармонику до полуночи и весёлого остроглазого паренька, озорного Ванюшку Благинина, лихо выплясывающего «русскую барыню».

Ванюшка!.. Вот он родной и попрежнему любимый. Сколько передумано о нём, сколько хороших и тёплых писем ему написано и ни одно из них не было отправлено — никто не мог сказать, какая полевая почта могла бы их доставить Благинину. Не знала адреса, но писала, надеясь встретить его после войны и лично вручить их: на вот, смотри, в этих строках всё: и девичья тоска по тебе, и горечь раздумий, и радость ожидаемой встречи.

А потом… Потом приехала в Москву школьная подруга и сказала, что слышала, будто бы Иван погиб. Проплакала до полночи, перебирая листки писем. Не верилось, что его больше нет. Сердце подсказывало: он жив. И вот теперь?.. Нет, сердце не обмануло!..

Они отошли к лодке, сели рядышком на корму и начали вполголоса разговаривать, вспоминая прошедшее. Настя с Зинаидой Власьевной с удивлением смотрели на них, затем переглянулись между собой и, отойдя подальше, принялись собирать в холщовые мешочки семена болотных трав.

Через час лодка Благинина отошла от берега. Со средины озера Иван ещё раз приветливо помахал рукой Валентине, та ответила тем же, крикнула вдогонку:

— Так приходи на звероферму!

— При-и-ду!.. — донеслось от воды.

* * *

На другой день, надев белую косоворотку и новый костюм, Благинин отправился на звероферму.

Валентина Михайловна, усадив его рядом с собой, без умолку рассказывала о своей жизни: о годах, проведённых в институте, о работе на Кавказе, интересовалась всем, что касается Благинина. Вспоминали юношеские годы, проведённые в Харитоновке.

Они вышли за тесовую изгородь зверофермы и тихо побрели по шелковистым ковылям.

Солнце бросало косые лучи на широко расстилавшуюся равнину, на которой, точно нарисованные кистью художника-пейзажиста, выделялись небольшие берёзовые рощи.

Взбежав на пригорок, они уселись под раскидистым деревом, рассыпающим по ветру пожелтевшие высохшие листья. Листья кружились в воздухе, тихо опускались на землю, на плечи Валентины и Ивана.

— А помнишь, как в Харитоновке, под тополями у околицы мы с тобой старались перепеть друг друга? — спросила Валентина. — Пели частушки почти до хрипоты, и я тебя перепела. Помнишь?.. Ты тогда рассердился и даже не хотел меня домой проводить. А потом всё-таки пошёл…

— Мы ещё тогда долго-долго стояли у вашего палисадника. И я хотел много-много сказать тебе такого хорошего, но так и не решился. А когда начался рассвет, вышел твой отец и погнал нас спать, сказав: «Влюблённым всегда ночь коротка». И обоим нам было так неловко, что мы, не глядя друг на друга, разбежались по домам. А помнишь, как я вёз тебя на лодке по Караголу и ты всё боялась, что мы перевернёмся?

— Помню…

В вышине проплыла пара лебедей, и их трубные голоса разбудили степную тишину. Валентина сорвала отцветший одуванчик и молча отделяла одну пушистую тычинку от другой, будто гадая: «Любит-не любит, любит-не любит». Благинин поднял глаза на Валентину, взял её за руку и спросил:

— Валя, когда я был на фронте, ты обо мне хоть иногда, хоть чуточку вспоминала?

— Я часто-часто тебя вспоминала. И даже писала тебе. Письма и сейчас сохранились. Как-нибудь покажу.

— Значит, ты всё та же?

— Та же…

— И меня ждала?

— Я обещала ждать. Не хотела верить в твою смерть.

— И замуж ни за кого не собиралась?

— Ишь ты, хитрец какой! — улыбнулась Валентина. — Всё хочешь сразу выпытать.

— Скажи правду. Для меня это важно…

— Ложью как хочешь верти, а правде путь один…

Воспоминания о прошлом, слова Валентины будили в Благинине бурю восторженных чувств. Он вырвал из земли длинный стебелёк и так же, как Валентина от одуванчика, стал отделять листики. Последний оторвал со словом «любит», произнесённым про себя, и хотя это было простым совпадением, облегчённо вздохнул.

Глава десятая

Дед Нестер попрежнему провожал на зорьке охотников на промысел, вечером встречал их с добычей и радовался вместе со всеми, если она была богата. Филька Гахов от темна до темна пропадал на болоте, возвращаясь с полной сеткой убитых им уток. В ненастную погоду охотники оставались в избушке и слушали под напев ветра за окном небылицы Тимофея Шнуркова или громкое чтение Ермолаича новой книги, играли в шахматы или домино.

Приезжал парторг, и промысловики оживлённо расспрашивали у него о новостях в районе, стране, за рубежом. И новостей у парторга всегда было в изобилии. Вывешивалась «летучка», рассказывающая о ходе соревнования между двумя участками: Быстринским и Николаевским. Охотники спорили, обсуждая итоги.

Особенно оживлён в последние дни был Благинин. Охотники чаще стали слышать на озере его песни. Иван пел о радостном труде, о голубых глазах, о городе Горьком, где яркие зорьки, и о девушках наших, которые все хороши. Бросалось в глаза товарищам то, что Благинин стал чаще бриться, в непромысловую погоду надевал костюм, начищенные до блеска полуботинки и куда-то уходил.

— Что ему унывать, — начал поговаривать Илья Андронников, — попался с поличным и хоть бы что. А потому лучший охотник, с начальством на короткую ногу живёт. Вот и прикрыли. А случись у нас такое, давно бы из промхоза выперли.

— Зря болтаешь, Илья, — заметил Ермолаич. — Ещё не доказано, что Иван на запретном водоёме промышлял. Говорят, что сам на Епифановском ондатру развёл.

— Знаем, как он развёл. Прокопьев сказал: «Запретить отлов на Кругленьком». А Благинин, не будь дурным, выждал время да запустил туда ручку.

— Брось, Илья. Не возводи на человека напраслину, — вмешался в разговор Тимофей.

Андронников умолк, но при удобном случае и, в дальнейшем старался раздуть самим же сочинённую небылицу.

Заметил перемену в Благинине и Ермолаич. Как-то он спросил:

— Уж не влюбился ли ты, Иван Петрович?

Иван смутился.

— Ну, так и есть, — улыбнулся Тимофей Шнурков. — Ишь каким пунцовым стал, будто красная девица на выданы!. То-то я замечаю, как погода плохая, у него настроение хорошее…

— Своего рода барометр. Стрелка — вниз, на бурю, настроение — вверх, — подмигнул Ермолаич Тимофею.

— Вот-вот!.. Если не секрет: в кого же это:, уж не в Валентину ли Михайловну? Если так, пошли меня сватом, я её быстро уговорю. В таких делах я на все руки мастер, хоть саму царевну усватаю…

— Потерпи, Тимофей Никанорыч. До войны мы с ней дружили. Это верно. А сколько времени с тех пор прошло! Камень, на котором мы с ней часто сидели, и тот уже мохом оброс.

— А ты спроси. Приди и прямо: так, мол, и так, влюблённый я в тебя и как хочешь. Вот как я, к примеру, Мотрю свою усватал. Больше года ходил за ней, увивался, как хмель вокруг палисадника, уговаривал. А она всё своё: «Не нравишься ты мне, Тимофей. Мне видного парня надо, а ты что? Никудышненький…» Зло меня взяло, я-то тут при чём, коли такой уродился. Подговорил сватов: деда Ермишку, первейший сват на всю волость был, да Иннокентия Демьяновича Икорушкина, царство ему небесное. Запрягли наилучших рысаков, которых выпросил по этому поводу у нашего богатея Луки Кучкина за мешок ячменя, взяли самогона и поехали к её родичам. Четверть на стол, сваты в разговоры. И слышу: вместо никудышненького я уже первейшим стал, вроде лучше меня и в округе не сыскать. Посадил я свою разлюбимую в ходок и на радостях в степь её умчал. Почитай, третий десяток с тех пор идёт, а она и сейчас во мне души не чает.

18
{"b":"589691","o":1}