ЛитМир - Электронная Библиотека

Джаквес отозвался из тени:

— Я ничего не скажу, — он был на грани истерики. — Я ничего вам не скажу. Я ничего не знаю.

Гвельвада хмыкнул:

— Очень хорошо. За тобой придут утром. Спокойной ночи, Джаквес. Доброй охоты.

И пошел прочь.

В тени пальм он остановился, обернулся и минут пять наблюдал за лодкой. Ходовые огни хорошо выделялись на фоне залива. Вдруг они качнулись, взревел мотор, и, набирая скорость, лодка рванула от пристани, вспарывая гладь залива и оставляя за собой летящую белую пену.

Гвельвада улыбнулся, раскурил новую сигарету и направился в номер, тихонечко насвистывая под нос.

Глава десятая

I

Часы слоновой кости на каминной полке пробили час, когда Гвельвада вошел в номер. Эрнест включил свет, швырнул шляпу на стул и вышел на веранду. Он смотрел на тихое, залито лунным светом море и гадал, где сейчас Мервин Джаквес и куда направляется. Потом пожал плечами. Где-то неподалеку играл оркестр. Пульсирующий ритм румбы привел его в дикий восторг.

Гвельваде безумно понравилась музыка, в ней было что-то очень жизнерадостное. Черт побери, — думал он, — эта музыка просто как жизнь. Тихая и торжественная, веселая и забавная, в руках музыкантов она жила полнокровной жизнью.

Оркестр остановился и заиграл самбу. Необычный мотив — спокойный, почти душевный, с неявным ритмом ударов барабанов бонго и щелканьем кастаньет. С этими самбами всегда нелегко, — размышлял Гвельвада, — никогда не угадаешь, чем они закончатся. И не поймешь, что будет дальше. Самбы — как и жизнь — такие непоследовательные, кажется, композитор сам не уверен, к чему все придет.

В этом они похожи на жизнь и на его профессию. Что-то начинаешь, но никогда не можешь быть уверен в результат. Следуешь чутью и надеешься. Обязательно надеешься.

Темп музыки изменился. Эрнест стоял и слушал, улыбаясь и полностью отключившись от тяжелого дня, думая только о музыке. Он снова пожал плечами и зашел в гостиную, потом в спальню, разделся и улегся в постель.

Гвельвада был доволен — насколько это вообще возможно. Он раскрутил дело; вскоре оно завершится, и завершится, как он полагал, по его. Он расслабился, сложив руки на животе и закрыв глаза. На губах играла почти невинная улыбка. Он дремал и ждал.

В два часа утра Айлес свернул на проселок к хижине Меллина. Тот, молчаливый и унылый, сидел на месте пассажира. Айлес остановил машину.

— Ну, прибыли. Приятных сновидений, Меллин.

Меллин выбрался из машины.

— Надеюсь, они будут приятными. И надеюсь, он будет доволен. Мне не нравится эта чертова затея. Я не…

Айлес ухмыльнулся.

— Кого волнует, что тебе нравится или не нравится, Меллин? Все нам приходится делать то, что говорят. Кроме того, не думаю, что тебе стоит переживать. Может, впервые в жизни ты помогаешь закону и порядку — или нет? — он искоса посмотрел на Меллина. — Неплохая перемена.

— Ладно, ладно, надеюсь, вы правы, мистер Айлес. Но что будет дальше?

Айлес пожал плечами.

— Ты знаешь то же, что и я. Думаю, если продолжение последует, ты об этом узнаешь. На твоем месте я бы шел домой, выпил и лег баиньки. Спи сном праведника, — он цинично оскалился. — Спокойной ночи, Меллин.

Он устроился за рулем, вдавил педаль газа и направился к шоссе.

Оставив машину на пальмовой лужайке возле отеля, Айлес вышел на задний двор. Частично занятый танцплощадкой, тот представлял собой эффектную смесь красок. Разноцветные огни мерцали в листьях пальм. В углу, под полосатым тентом, негритянский ансамбль играл испанскую и мексиканскую музыку. Шестьдесят или семьдесят пар — женщины в открытых вечерних платьях, мужчины в белых смокингах — танцевали или сидели за столиками под пальмами.

Роскошное зрелище, — подумал Айлес. — Такое запомнится навсегда. Может, когда-нибудь, в худшие времена, ему захочется это вспомнить.

Он обогнул танцплощадку и пробрался к длинной стойке бара, где кишел народ. Айлес заказал большую виски с содовой и устроился за отдельным столиком в дальнем конце. Как и Меллин, он гадал, что же будет дальше. Но — индюк думал и в суп попал. Он влип, и единственное, что оставалось — плыть по течению, делать то, что скажет странный и неотразимый Гвельвада. Но по своей осмотрительной и в чем-то циничной натуре, Айлес решил, что слишком доверяет мистеру Гвельваде — это доверие переросло почти в веру в этого бельгийца, который так величественно повелевает жизнью и смертью и в чьих странных речах очень мало намеков на серьезное отношение к делам.

Айлес вздохнул, закурил и стал думать о Тельме Лайон.

Голос за спиной произнес:

— А… мой друг Джулиан? Как дела? По-моему, вы ушли в воспоминания. Но, черт побери, это не приносит пользы. Лучше смотреть в светлое будущее, дорогой Джулиан… хотя, может быть, — Гвельвада подтащил стул и устроился напротив, — мысли ваши заняты нежной красотой нашей общей знакомой?

Айлес поднял взгляд. Гвельвада ехидно скалился.

— Вы догадливы, Эрни. Я думал о ней, — Айлес подался вперед. — Знаете, я думаю, она прекрасная женщина.

— Ну конечно, — ответил Гвельвада. — А сказать вы мне пытаетесь, друг мой, если не быть многословным, что влюбились. Самое сложное для англичан — признаться в любви. Они изо всех сил избегают этого слова. Для вас, богов формальностей, немыслимо позволить себе любой восторг, даже ради великого чувства. Здесь вы законченные идиоты.

Он пожал плечами.

— Любить женщину нужно исступленно — почти свирепо. Женщины простят все — даже величайшую измену — если мужчина любит, как тигр, и лжет, как гусар. Да дьявол… любовь — это гроза, а не апрельская сырость. Она должна быть выматывающей, опустошающей и абсолютно немыслимой. Это говорю я, Гвельвада, и, тысяча чертей, уж я-то знаю.

Айлес усмехнулся.

— По-моему, вы влюблялись тысячи раз. И каждый раз все более искренне и свирепо.

— Возможно… — Гвельвада развел руками. — Но постоянно я влюблен в свою работу, которая, поверьте, друг мой, захватывает, как самая высокая страсть. В любви нужно верить в себя и не удивляться, если однажды очутишься в канаве с ножом в спине. Оскорбленная женщина становится яростным врагом и бьет в спину. Женщина может обожать тебя, и все же наслаждаться, убивая тебя, как враг может восхититься твоим мастерством и тут же отправить на тот свет. Любовь интересна, но и жизнь тоже. Правда, можно соблазнить бесчисленное множество женщин, но невозможно соблазнить жизнь — она, в отличие от женщин, бьется по правилам. Но мне совершенно ясно, что вы, мой Джулиан, без ума от миссис Лайон. Я видел это с самого начала.

Она, конечно, потрясающая женщина. В один прекрасный день, друг мой, вы поймете, что люди моего уважаемого босса — потрясающие люди. К тому же, наша Тельма красавица — чего у меня, Гвельвады, нет. Обаяние — да… мужество — да… хитрость почти как у змеи — да… Все это у Гвельвады есть, но он никогда не заблуждался насчет своей внешности.

— Да? — удивился Айлес. — Слава Богу, что у вас хоть чего-то нет, Эрни.

Гвельвада вытащил богато разукрашенный портсигар и закурил.

— Теперь о нашем друге Джаквесе. Он меня заинтриговал. Когда мы причалили, я с ним поговорил, оставил в лодке и удалился, гадая, хватит ли у него характера выстрелить мне в спину. Ему не хватило. Я наблюдал за ним из тени пальм. Он завелся и погнал в море, будто за ним гнался дьявол. Кажется, направлялся к острову Медведя. Вы его видели?

Айлес кивнул.

— Меллин знает свое дело. В конце концов, он работал с Джаквесом многие годы. Мы дрейфовали у дальней оконечности острова Медведя. За ней, слева, лежит группка рифов. Меллин сказал, они необитаемы. Джаквес зашел на один из них — не более трех четвертей мили в длину и около полумили в ширину. Он подплыл вплотную. Меллин сказал, там пологий спуск. Джаквес бросил якорь в пяти-шести ярдах от берега. Там не слишком глубоко. Он прыгнул за борт и вплавь выбрался на берег.

30
{"b":"5897","o":1}